Nevermor
Когда речь идёт о девяностых, главный вопрос, который у всех возникает, но почти никогда не проговаривается, состоит в том, а стоит ли сейчас тащить на свет происходившие тогда непотребства, беззакония, злодейства, злоупотребления, уголовщину и одичание, искать виновных, карать преступивших не имеющее срока давности - зная прекрасно, что фундамент нашего нынешнего благосостояния (потому что живём мы, как ни крути и ни болотствуй, в один из самых сытых и расприятных для масс периодов отечественной истории) заложен был в том числе и на той крови, на тех костях, на тех унижениях, и что пристального взгляда и въедливых проверок не выдержат ни одни большие деньги, ни один большой бизнес, да что там - ни одна из ныне почтенных, несущих здание нашего общего довольства структур. По Толстому ли стоит поступить или по Достоевскому. Жить ли живой и достаточной жизнью, пока дают, или изводить себя раскопками потенциально губительной, всю жизнь перечёркивающей правды. По-европейски ли расфокусировать взгляд, упавший на неприятное, или, повинуясь страсти русской души к саморасточению за други своя, придать ему двойную, тройную резкость набежавшей на глаза слезой.
И понятно, что, поставь сейчас этот вопрос ребром, выбрано народом будет второе - пусть и на новую себе муку. А потому попытки подойти к первоначальному осмыслению дилеммы методами художественно безопасными - чтоб люди в массе привыкли к идее, чтоб освоились с её болью, чтоб усвоили неоднозначность правдоискательства не столько умом, сколько утробой - кажутся мне единственно трезвыми, честными, богоугодными. В разгаре гламурных нулевых я заявила как-то в частном разговоре, что первым популярным фильмом или сериалом о скелетах в шкафах девяностых будет детектив в стиле 'Спящего убийства' Агаты Кристи - с нитями расследования, флешбеками уводящими из глянцевой журнальной картинки новой реальности с добротными домами, лужайками, весёлым патриотизмом, румяными, информатикой и самосочинённым фэнтези интересующимися детишками, благотворительностью и Европой пять раз в год, - в серый и липкий ужас лихих, с крошевом-месивом из талого снега, крови, блевотины под ногами, с крошевом-месивом из подлости, страха, голода и гормональной тоски по красивой жизни в теле и душе. Whodunit на отечественном материале, защищённый от чрезмерного зрительского эмоционального вовлечения условностями жанра, переводящего преступление из разряда душегубства в повод для интеллектуальной игры на фоне стильно воссозданной бутафории эпохи.
В глуховатые ко всему, кроме довольного бурчания собственных желудков нулевые такого детектива не случилось. В наше же, в целом наевшееся, а потому отрезвевшее время делать из народной боли пастиш с заведомо задраенными клапанами эмпатии - было бы столь же вызывающе хамской провокацией, как устраивать флешмоб 'мои весёлые девяностые' в соцсетях, выставляя фотки себя молодого в окружении однокурсников, из которых две трети пали жертвами этих самых девяностых, буквально пали - в могилы. Но появилась 'Ворона' - Whodunit с пристойно оголённым нервом. Приоткрывающая портал в былое озверение хищности одних и такое же озверение - только беспомощности - других. Пробивающая на невыносимую жалость к опохабленным, растоптанным жизням - девочек, которых заманивали в 'модели', чтобы продать в борделе - полностью, со всеми (буквально) потрохами, мужчине, который, потеряв так дочь, сам же и сел, женщине, навсегда ослепленной, изуродованной, обездвиженной, искалеченной в пожаре, устроенном, чтобы заткнуть ей рот - а с ними и всем тем десяткам миллионов людей, что оказались оставленными без защиты, выброшенными на произвол, сожранными разухабившейся тварью. И - не зовущая к мгновенной и бездумной мести.
Потому что получается так, что мгновенный инстинкт найти, обнажить гноище, доказать, наказать - это атрибут прошедших через всенародные испытания незадетыми, неопаленными, внутренне недефлорированными. Детей, например, как-то перетоптавших девяностые риголеттами при сильных мира, пока Джильды росли на дачах, творческих работников. Таких, как Лиза Боярская, курносой, залюбленной девочкой сидящая между нарядными, с ожерельями из мишуры на шеях родителями в новогодней программе перед девяносто пятым - в самый разгар праздничного штурма Грозного (эти кадры потом использует Урсуляк в своём 'Ненастье'), таких, как её героиня, дочь известной пианистки, узнавшая о несчастьях сограждан лишь благодаря профессии и - резко отвергающая как подлость знаменитое 'спасибо за то, что средь боли и зла наш тесный мирок ты сберегла'. Потому что воспринимается ею прозревшей такой мирок - отнюдь не как оплот мира, а как бы не наоборот. Пережившие же со всем миром и лихих хлебнувшие, из мирков несохранённых на фоне Вороны - мягче, гибче, но и сильнее, как-то утробно справедливее, сочувственнее к немногим неразметанным очагам. И правда, как обычно - за ними.