«Непрожитые чувства проедают реальность»: Ольга Птицева — о своем книжном хорроре «Провалы»

— В интернете шутят, что раньше хорроры и триллеры были про жутких монстров-убийц, маньяков, клоунов, пожирающих детишек, теперь же они посвящены бытовым страхам: пустые пространства в «Закулисье реальности», ужас старения в «Субстанции», созависимые отношения в «Обсессии» и «Одном целом». В «Провалах» же главным пугающим объектом становится старый панельный дом. С чем ты это связываешь?

— В «Провалах» старый панельный дом — это место, которое защищает нас от процесса «проваливания». По концепции истории, люди живут в своих спальниках, носят в себе кучу обид, тревог и горя, не знают, что с ними делать, и, самое главное, не умеют друг с другом об этом разговаривать. И вот эти непрожитые чувства проедают реальность как язвы. Если же в этом провале увязнуть, можно навсегда сгинуть.

Дома серии ПРВ-82, которые сдерживают провалы, — они как якорь, который помогает людям ощутить опору. Я сама из тех, кто любит уютный московский старый фонд и живу в таком доме. Мне кажется, этот простой, понятный, очень уютный быт маленьких советских кухонь во многом поддерживает меня в сложные моменты.

А движение хоррора от клоуна, вылезающего из люка, к узнаваемым реалиям повседневности показывает, что источник страха постепенно смещается. Самыми тревожными оказываются не вымышленные чудовища, а ситуации, в которых привычное чувство безопасности вдруг оказывается под вопросом. Мои герои оказываются посреди руин, где рушатся дома, а на их месте появляются провалы в экзистенциальный ужас, где ты сталкиваешься лицом к лицу со всеми тяжелыми переживаниями, с которыми не смог справиться и поговорить.

— Какие хорроры или триллеры из последних тебе понравились?

Те, что ты перечислила, — интересные примеры. Я с большим удовольствием слежу за тем, что из страшного делает А24. В моих писательских мечтах я, конечно, представляю, как эти ребята экранизируют «Провалы». Недавно посмотрела «Закулисье реальности» и подумала, что в нем намного больше страшного, связанного с происходящим в наших головах, чем страшного снаружи. Как в той старой истории: бояться нужно людей, а не монстров.

Еще посмотрела «Бухту вдов». Узнала, что это примерно та же команда, которая делала ситком «Парки и зоны отдыха», и заметила небольшое пересечение с «Провалами»: в «Бухте» все собираются в мэрии, а у меня герои собираются в старом архиве в Басманном районе. Бюрократия как часть страшного возникает в хоррорах все чаще. В «Бухте» мне очень понравилось, как аккумулируются городские легенды и страшилки, что они, как культурный код, объединяют всех жителей.

В конце концов, все выросли на похожих страшилках. Иностранные страшные штуки и наши (например, «Топи») — все обращаются и к историческому коду, и к фольклору, и к понятным человеческим страхам, и к переживаниям.

— В литературе, кстати, уже некоторое время тренд на изображение пугающей глубинки. Это есть и в «Саспыге», в «Лесе», в «Шурале». Что в ней такого страшного?

— Чем дальше от цивилизации, тем меньше привычных опор и тем больше ты сталкиваешься с непреодолимой силой, которая намного больше тебя, мудрее тебя, а иногда и кровожаднее.

— Есть что-то, что тебя лично сильно пугает? Какой-то троп в хоррорах — например, маньяк с топором или Пиковая дама?

— Когда мне приходит слишком много оповещений на телефон, значит, что-то случилось. Это мой самый пугающий троп в жизни. Если мама шесть раз звонила, значит, что-то произошло. А если говорить про художественный троп, то меня привлекает с творческой точки зрения тема семейных уз.

Мне нравятся истории, где повзрослевшие герои возвращаются к чему-то непрожитому в детстве, как, например, в романе Карины Шаинян «С ключом на шее», который мне понравился даже больше «Саспыги», или как у Кинга в «Оно» и у Лёши Поляринова в «Кадаврах». Это меня очень будоражит.

— В «Краю чудес» тоже в центре сюжета было разрушенное здание — Ховринская больница, внутри которой жили призраки прошлого. Что тебя привлекает в этих городских легендах? Какая из них любимая?

— Мне очень интересно работать с городскими быличками. У меня есть дилогия «Хроники болотного края» про славянский фольклор во всей его кровавости, потому что у нас правда очень кровавый фольклор, далекий от сказочных представлений.

Но городские былички сейчас мне ближе. Я городской житель, поэтому стараюсь изучать легенды мест, где живу. Ховринская больница — легендарный заброс в Москве, их по России не так много. Я с большим интересом изучала ее лор. 40 лет жизни заброса — бесконечный поток сталкеров, диггеров, которые создавали свой мир внутри Ховринки. С трепетом относилась к работе над «Краем чудес» и постаралась поместить в историю как можно больше легенд. Некоторые читатели были рады, что их посвятили в лор, кто-то оказался разочарован, что я не всё придумала сама. Но в этом и заключается работа с городскими легендами — собираешь их и переплавляешь в новый образ.

Моя любимая быличка про ХЗБ — о стороже, который ходил по бесконечным этажам и коридорам. Все его боялись, все пытались скрыться. Но если он вдруг встречался тебе, можно было дать ему вареное яйцо, он его забирал и уходил, пожирая и бросая скорлупу себе под ноги. А потом, когда больница забрала сторожа себе, эта скорлупа продолжала появляться в коридорах заброшки. Мне кажется, это и страшно, и немного нелепо, но очень жутко. Когда «Край чудес» появился в Яндекс Книгах, я вышла из подъезда, а площадка была закидана яичной скорлупой. У кого-то, наверное, просто разбился десяток яиц, но я перепугалась и подумала: «Всё, пора писать ромкомы».

— В «Провалах» ты еще погрузилась в лор исчезновения людей в большом городе. В мегаполисе постоянно пропадают люди, и многие из них — просто в никуда. Это страшно и по-человечески, и в мистическом смысле.

— Да, это меня сильно впечатляет. Люди исчезают, и их не могут найти ни «ЛизаАлерт», ни полиция. Я решила добавить мистическое объяснение: эти люди проваливаются на другую сторону и остаются в псевдопространстве. Возможно, моя история дополнит городской лор, как когда-то «Дозоры» Лукьяненко: мое поколение, видя ворон, кружащихся над домом, сразу понимает, что там кто-то проклятый живет. Может быть, и моя история когда-нибудь станет частью городской карты легенд.

— Есть ли легенды про спальные районы, которые ты использовала?

— У каждых районов есть свои истории — про подземные реки под панельками, про кладбища, которые раньше были на их месте, про мертвецов, бродящих по коридорам. Это все ужасно пугающе и прекрасно, поэтому я взяла их и немного вплела в текст. Есть момент, где герои обращаются к сайту вымышленного исследователя, который изучает гиблые места вроде Чертова камня в Коломенском, где якобы находится портал на другую сторону Москвы.

— Главная героиня «Провалов», Соня, живет в модной новостройке в Басманном районе. Она буквально сбежала из старой квартиры, где жила с мамой и сестрой. Про их отношения мы поговорим чуть позже, пока хочу снова поговорить о домах, если они играют такую большую роль в сюжете. Могу предположить, что теперь у Сони в подъезде не пахнет мусоропроводом, не нужно пешком с пакетами подниматься на пятый этаж, нет плесени на потолке. Зато наверняка есть домовой чат, бдительные соседи, никто никого не знает по имени, но в любой непонятной ситуации каждый идет в приложение управляющей компании писать жалобу. Выбор как будто не слишком очевиден. Оба места выглядят как перевалочный пункт на пути либо к счастью, либо к провалам. Какой выбор здесь правильный? Нынешние новостройки тоже станут провалами?

— Я уверена, что новостройки тоже часть будущих провалов. Правильного выбора нет: куда бы мы ни бежали, мы несем свои тяготы и горести. Соня, уезжая в новый дом, унесла с собой семейную систему. Разница между ее старой и новой жизнью зыбкая: она как не умела разговаривать с близкими, так и не умеет, как не брала ответственность за свою жизнь, так и не берет. В этих новых домах, мне кажется, души меньше, чем в старых. Но и там провалы будут открываться, так как все еще таят в себе столько всего непроговоренного, непрожитого и неотпущенного.

— Соня постоянно мечется и ничего не может выбрать сама. Просто потому, что не умеет и не хочет. То за нее решения принимала сестра Ольга (Соне это не нравилось), потом муж (ей это тоже не нравится), потом случайные спутники. Почему Соня ничего не делает сама? Может, провал забрал ее ответственность?

— Пассивность Сони продиктована тем, что она была младшей сестрой и хорошей девочкой. Так часто бывает в дисфункциональных семьях. Дисфункциональная семья — это не обязательно та, где пьют или бьют. Это семья, которая не справляется с тем, чтобы стать опорой. Соня всегда была хорошей младшей сестрой, и брать ответственность за себя можно, только если ты готов ошибаться. Мы все, когда сепарируемся, ошибаемся; нас либо поддерживают, либо гнобят. Но только так мы учимся принимать решения. У Сони не было такого опыта.

Ей очень страшно разочаровать маму, обидеть ее, вдруг стать плохой и сложной. И весь сюжет «Провалов» — это то, как Соня, которая внезапно перестает быть хорошей, начинает принимать решения. Очень корявые, нелепые, особенно в начале, но это решения, которые она принимает чуть ли не впервые. Она набирается злости, чтобы пойти и поругаться с той, у кого может быть нужная информация о ее пропавшей сестре, хотя Соня в жизни никогда ни с кем не ругалась. И я в этот момент очень гордилась своей героиней!

— Ты себя сейчас ощущаешь больше Соней или Ольгой?

— Я всё вместе. У меня тоже есть старшая сестра, и во многом наши сложности я перенесла на сюжет. Я понимаю и Соню, и Ольгу, мне их очень жалко. Главный момент их отношений — последняя глава, когда они наконец смотрят друг на друга честно. Это очень тяжело — посмотреть на близкого и увидеть его таким, какой он есть.

— Почему именно Соне достается дар ощущать чужие эмоции? Сверхспособность обычно дает либо то, что у нас выкручено на максимум, либо то, чего нам не хватает.

У Сони тревожное расстройство, она поэтому ходила к психиатру. Я тоже тревожный человек, поэтому понимаю ее состояние, когда тревога связывает и замедляет до невозможности что-либо делать. В этом случае способности и тревога связаны: эмпатичность раскачивает и приводит к тревожности, а тревожность оголяет чувства, делая эмпатию острее. Мне важно было показать, как непросто живут люди с высокой тревожностью и эмпатичностью и как сложно бывает тем, кто хочет быть рядом и помочь.

— Сам образ лиминального пространства, в которое проваливаются люди, — это как раз метафора процесса провала вглубь ментального расстройства?

— В провалы попадают люди в тяжелой ситуации: женщина в послеродовой депрессии, мужчина, ушедший в трудоголизм (а трудоголизм — это такая же зависимость, как и любая другая), мальчик в пубертате, которому не хватает поддержки взрослых. Для меня провал — это метафора проваливания в депрессию, в болезнь, в отчаяние, в апатию. Люди с депрессивным расстройством перестают быть видимыми. Сколько матерей с послеродовой депрессией сидят дома и не находят сил выйти. Они и правда уже провалились, даже продолжая существовать физически.

— Взаимоотношения Сони и Ольги — одна из главных линий книги. Что стало триггером их непонимания?

— Это накоплено. Как часто бывает в семьях, невозможно вспомнить одну причину — это накопленные конфликты, непроговоренное напряжение. В результате мы вроде близкие люди, но ничего друг про друга не знаем и боимся узнать. Здесь и конкуренция за внимание матери, и обида, что мать выделяет одну дочь как «хорошую», а вторую как «плохую», а девочки, уже будучи взрослыми женщинами, продолжают отыгрывать эти роли.

Между ними происходит диалог, где они признаются, что долго не смотрели друг на друга и не пытались увидеть общее. В этом очень много одиночества, мне было тяжело про это писать. Даже среди тех, кто уже работал над текстом и читал его, я получала обратную связь про то, что это подсвечивает наши собственные провалы в близости с родными, и возникает желание позвонить, пригласить на чашечку кофе и просто поговорить, посмотреть друг на друга, может быть, немножко выйти из семейной системы, которая давно уже не работает.

— Разобщенность в семье как будто становится все более частой проблемой в последнее время. С одной стороны, важны границы, так как с родственниками бывает непросто общаться, с другой — порой только родные люди могут помочь. Как решить эту дилемму?

— У меня нет рецепта, я уже шестой год в терапии ищу ответ. Кажется, это всегда что-то промежуточное. Сложно удивляться, почему наши родители знают, как ужалить больнее всего, ведь это они нам ставили в детстве базовые настройки.

Я напоминаю себе каждый раз: я уже взрослая женщина, и они взрослые люди. Я живу первый раз, и они живут первый раз, никакого рецепта ни у кого нет. Поэтому каждый раз искать точку соприкосновения, говорить, где тебе больно, где тебе не подходит, надеяться, что тебя услышат. Уходить на комфортную дистанцию и приближаться, когда есть силы.

Меня поддерживает мысль, что во взрослой жизни ты можешь сам создать себе семью. Родных ты не выбираешь, но выбираешь партнера, друзей, рабочую команду. У меня получилось подсобрать вокруг себя близких и родных, на которых я могу опираться. Соня тоже находит себе друзей, и это поддерживающий момент.

— Муж Сони, кстати, мне кажется, достоин памятника. Пока это лучший тридцатилетний грин-флаг в популярной литературе. Он не давит, поддерживает, лечит Соню, возит ее на моря, зарабатывает деньги, дает Соне возможность жить своей лучшей жизнью. Но, вместо того чтобы полететь с этим прекрасным человеком на море, Соня лазит по заброшкам. Какое-то странное поведение для 30-летней девушки, не так ли? Уставшие от работы женщины, кажется, душу бы продали за такую жизнь.

— Он душный, ужасно душный и абсолютно нелюбопытный. Да, он обеспечивает, дает ресурсы. Но она задолбалась, ее передали из материнских ручек в заботливые и все же душные объятия супруга. Она продолжает быть хорошей девочкой. В редкие моменты, когда она не хочет ею быть, ее одергивают: «Ты должна быть такой, как я тебя себе представляю». Когда она просто сидит на полу и рыдает, это начинает разочаровывать Максима. А самое страшное для Сони — разочаровать кого-то значимого.

Максим не настроен ее слушать, ему нужна хорошая картинка успешной жизни. Он делает с ней то же, что Соня делает с сестрой: создал семейную систему, и изменившаяся Соня в нее не помещается. Мне кажется, это золотая клетка. Ей выдали ресурсы, а дальше она делает то, что от нее ожидают. Когда ей плохо, ей говорят: «Может, выпьешь таблеточку и пойдешь поспишь, не будешь меня дергать?» В этом проявляется его холодность.

— С момента проявления у твоих героинь симптомов депрессии, тревожного расстройства раскрываются их суперспособности. Почему так происходит?

В Советском Союзе не было депрессии, только число суицидов было колоссальным.

Человек в тревоге, депрессии, адаптационном расстройстве становится оголенным нервом. И в этот момент с фантастическим допущением возможно то, что он в себе открывает. Так было с героиней «Там, где цветет полынь» Ульяной — именно в депрессии она начала осознавать способность видеть чужие смерти. И с Соней. Их суперсилы появляются раньше, но невозможность с ними обойтись приводит в сложное состояние. Дальше это путь исцеления через использование способностей на благо.

— Я видела в соцсетях твою ИИ-адаптацию героев «Провалов». Получилось похоже! Ты часто используешь нейросети?

— Играю с этим с большим удовольствием. Мне нравится этот инструмент для визуализации. Я застала времена, когда мы искали картинки на Pinterest, а теперь можно просто вытащить образ из головы и оживить. Знаю, что не всем нравится использование ИИ, но как инструмент визуализации это помогает сделать вымышленные миры чуть ближе к реальности.

— В твоем комьюнити очень много людей — тех, кто искренне любит и ждет твои книги, есть те, кто рисует по ним арты. Наверное, ты даже фанфики встречала. Как ты сама относишься к этому творчеству? И как ты поддерживаешь это сообщество?

— По «Там, где цветет полынь» фанфиков куча. Книге уже 10 лет, она до сих пор хорошо продается, и экранизация обновила интерес. Есть фан-арты, фанфики. Я все это люблю, потому что это точка сотворчества между мной, текстом и читателем. Это признание и общность, близость. Я ценю поддержку комьюнити и много сил прикладываю, чтобы связь с читателями крепла.

— Буквально под каждым твоим постом происходит живая дискуссия, в которой ты тоже участвуешь. Как тебе удается и книги писать, и блог вести, и книжный клуб устраивать, и поддерживать сообщество? У тебя есть помощники, SMM-команда, которая ведет соцсети?

— Разумеется, у меня нет никакой SMM-команды! Когда работаю над проектами с Яндекс Книгами, у меня есть команда (редакторы, корректоры, дизайнеры). Но все, что связано с моими соцсетями и самопродвижением, я делаю сама. Помощники требуют бюджета. У меня есть агентка Галина Бочарова, которая помогает с издательствами и сторонними проектами. А общение с аудиторией — это моя работа, я ее люблю. У меня и лайфстайл-блок в канале, и книжный клуб «БёрдРидинг» в магазине «Пархоменко».

— Это уже второй твой сериал для Яндекс Книг. Расскажи, чем работа над сериалом отличается от написания романа? Как формат влияет на текст, привносит ли в него что-то?

— Для меня работа над сериальным форматом истории ощущается более динамичной, чем над романным. Каждый эпизод — одновременно и фрагмент большой истории, и структурно законченная ее часть, где должны быть завязка и кульминация. Постоянно приходится думать об абсолютно сериальных инструментах: все эти крючки, клиффхэнгеры, энергия между героями, цепкие реплики и выразительные типажи. Благо команда ЯК — самые настоящие профи, они всегда были готовы побрейнштормить со мной в поисках лучшего сюжетного поворота.

Так что «Провалы» я писала на особом кураже! Меня очень захватила концепция резонаторов и то, как герои взаимодействуют друг с другом, двигаясь по сюжету, так что текст, как мне кажется, получился стремительным и насыщенным событиями. Надеюсь, что читателей он вовлечет с первого эпизода и не отпустит до последнего.

— Как советуешь читать или слушать «Провалы»? Бинджридить всё сразу или по эпизодам?

— Я бы разделила опыт. Сначала у нас электронка и аудио, потом бумага в «Альпина.Проза». Я бы слушала, как выходят эпизоды. У меня чтица невероятная — Соня Ардова. Мы успели познакомиться на записи, я прослушала первый эпизод. Это идеальное попадание в настроение текста. А потом, когда выйдет книга, перечитала бы в бумаге. Возможно, я сама так сделаю. Хотя ненавижу перечитывать свои тексты, но слушать прикольно — необычное чувство, когда чужой голос озвучивает твои мысли.

— Чаще в твоих книгах встречаются более юные персонажи — от подростков до 20-летних людей. Почему ты решила в этот раз сделать главных героев взрослыми?

— Это не первый мой опыт работы с new adult. Мне уже 35, и, конечно, мне интересно размышлять о жизни ровесников. Мой прошлый роман «Радиус хрупкости» был про школьников в нулевые. Я как будто вернула нас, миллениалов, в то время и попыталась разобраться, как мы такими стали. И после выхода книги я поняла, что хочу посмотреть на выросших героев, и начала вести Telegram-канал от лица повзрослевшей главной героини. Мне кажется, это тоже был опыт перехода в new adult: приходилось не только писать тексты, но и генерировать [с помощью ИИ] визуал. Это был классный опыт — и писательский, и немножко SMMный.

— Что будет за «Провалами»? В каком жанре ты хочешь еще поработать или уже работаешь?

— Я всегда отталкиваюсь от задачи истории. Кажется, я еще не пробовала себя в чистом детективе, потому что редко их читаю. Мне сложно представить себя в научной фантастике — боюсь, что налажаю и меня закидают помидорами. Ограничения скорее связаны с опытом. Например, мне сложно писать про материнство, потому что у меня нет такого опыта.

Фотограф: Давид Марукян

Стилист: Эвелина Глушкова

Визажист и стилист по волосам: Юлия Колокольцева

Продюсер: Елизавета Шелабина @SMZV.PRO

Фоторедактор: Валя Моторина

Арт-директор медиа: Евгений Николаев