На берегу Невы мы сели и заплакали
В одном из бесчисленных интервью об этом фильме продюсер Константин Эрнст заметил, что рассказы об истории имеют тенденцию подменять собой историю. Это правда: пугачевский бунт мы представляем себе по «Капитанской дочке», а Отечественную войну – по «Войне и миру» (если не по «Гусарской балладе»). Все потому, что художественные произведения, обращаясь к нашим эмоциям, создают героев куда более привлекательных, чем те, что перечислены в параграфах школьных учебников. Эрнсту можно присвоить почетное звание штатного творца истории: с похвальной регулярностью и с широченным размахом он то вытаскивает из проруби Колчака, то делает рок-звезду из Троцкого, то крестит Русь Данилой Козловским. Если судить по рейтингам этих фильмов, получается не очень, а если по количеству просмотров – то вполне себе. А в пропаганде охват важнее качества.
«Союз спасения» вряд ли сможет когда-нибудь подменить собой историю – яркого героя тут нет ровно ни одного, да и подоплеку произошедшего понять, честно говоря, тяжеловато. Кто были эти офицеры, вышедшие 14 декабря 1826 года на Сенатскую площадь? Не по именам, с этим все более-менее ясно, и каждый новый персонаж сопровождается титром с фамилией и должностью. Но кто были эти люди, цвет молодого дворянства, какой свободы и для кого они хотели так сильно, что готовы были ради этого пойти на бунт и революцию, в перспективе – на смерть? Это – как бы разводит руками режиссер Кравчук – науке неизвестно. Точнее будет сказать, что это никому из собравшихся по ту сторону камер даже не интересно. Им интересно, как это все можно наложить на день сегодняшний и на сегодняшние настроения. Основная идея фильма расположена именно в этой плоскости, и вот она выражена с такой четкостью и простотой, что понятнее уже и не скажешь.
Группа молодых людей, понахватавшихся во время европейской кампании Отечественной войны всяких непонятных идей, вернувшись на Родину и оглядевшись по сторонам, нехитро зарифмовала эту самую родину с уродиной и постановила, что нужно ее срочно улучшать. Что конкретно нужно делать, парни не знали, поэтому решили, что главное – ввязаться в бой, а там все как-нибудь образуется. Правительство в лице императора тоже готовило реформы, но никуда не торопилось, потому что негоже спешить, когда речь идет о благе государства. Молодых людей император, по мудрости своей, не хотел судить строго и даже извинял, признавая за ними стремление к хорошему. В этот момент, очень некстати, правительству вышел срок – скончалось лицо императора. Молодые люди воодушевились и с криками «it's now or never!» начали неорганизованно организовывать мятеж. Все – буквально все – предупреждали их, что нужно подождать, поговорить, подумать, но лидеры движения (один контуженный, а второй как раз в бреду от жара и простуды) упорствовали и восстание все-таки началось. Логично, черт побери, что оно в принципе не могло закончиться удачно, даже если в какой-то момент кому-то показалось, что могло.
Отвратительны в этой истории три вещи. Во-первых, то, какими унизительно беспомощными показаны даже лучшие из декабристов. Эрнст со товарищи не просто лишают их флера романтических героев, генералов своих судеб, которым все вершины были малы, но превращают их в сборище самодовольных мажоров, которые даже не дали себе труда разработать хоть какой-то план и упорно верили, что кавалерийский наскок поможет в любой непонятной ситуации. Как будто стремление к общественной свободе они привезли из Парижа, как последнюю моду; как будто поддерживали Константина вместо Николая, просто потому что иногда, по созвучию, путали его с конституцией. Даже императора убить не смогли, хотя он прямо перед ними сидел весь день на белой лошади. Князь Трубецкой, например, все ждал и ждал удобного момента, а так и не дождавшись, ушел домой и заплакал.
Во-вторых, настойчиво подчеркиваемое противостояние неуправляемой молодежи и умудренного годами старшего поколения. И это во времена, когда Чацкий под овации зрителей на все лады издевался над реакционностью предыдущего поколения, а Пушкин призывал верить в восход звезды пленительного счастья. Всю жизнь нас учили не тому. Убеленные благородными сединами отцы, офицеры и один из сенаторов, постоянно взывают к разуму, предлагают спокойный путь разрешения противоречий, подчеркивают важность стабильной власти, а молодежь с пеной у рта вопит, что их сердца требуют перемен #вотпрямщас. Большинство «отцов» оказываются как-нибудь подленько убиты, потому что революция – известное дело – голос разума слушать не желает.
В-третьих, читающийся между строк итог: восстание не только не приблизило запланированные реформы, но напротив отложило их на тридцать с лишним лет, до прихода к власти Александра II. Вот вы вышли на площадь, как бы сетует император в финале, требовали там сами не знаете чего, то ли севрюжины с хреном, то ли новой конституции, пришлось вас усмирять, подавлять, некоторых даже вешать по два раза. Не хотелось же силу применять – а вынудили, упрямые горлопаны, всё не желали добровольно расходиться, сабельками махали, из пистолетов палили. Вам бы только собраться где-нибудь толпой и орать, а мне на вас отвлекаться приходится, некогда серьезными делами заниматься. И вся кровь потом на моих руках, потому что власть же – я.
Страшнее всего, что все это снято, вообще говоря, довольно красиво. Все эти прекрасные мундиры с золотым шитьем, и аксельбанты, и эполеты, и кудри, и глаза, и закат над Петропавловской крепостью, и снег на Медном всаднике и недостроенный Исакий, и оторванная пушечным ядром голова, и барабан, вмерзший в невский лед. И даже аранжированные «Прогулки по воде» на штыковых атаках. Это то, что работает в каком-то смысле помимо воли: можно выйти из кинотеатра, отплевываясь от мельтешения непонятных, так и не раскрывшихся персонажей, ругаясь на мутный недоработанный сюжет, который никто и не собирался разрабатывать, но со стойким ощущением всякого русского бунта как бессмысленного и беспощадного. Особенно бессмысленного. И вот это ни разу не случайность. И это-то как раз и обидно.