«Пианистка» - блестящий пример эротичной привлекательности западных тем, идей и концепций, прекрасный образец сложнейшей европейской психологической головоломки. Роман, как это обычно и бывает – раскрывает больше граней этой головоломки, но в то же время и больше запутывает. Фильм проще воспринять. Но мы имеем дело с Ханеке, с арт-режиссёром, который исследует во всех своих работах феномен насилия в современном буржуазном обществе отказываясь от любых его (насилия) трактовок. Другими словами, с точки зрения Ханеке жизнь пианистки не объяснить в терминах перверсии, социальных, психологических проблем и тем более пагубного влияния видеокультуры. Эльфрида Елинек (автор романа) придаёт огромное значение «патриархальному» садизму Матери героини. Половина романа посвящена именно выписыванию истерично-деспотичного образа Матери, которая как тень ходит за дочерью по пятам, а дочь в ответ жаждет и убить и любить свою мать (в начальной сцене она вырывает клок волос у матери, а под конец набрасывается с поцелуями) - т.о. мы попадаем в фрейдовско-инцестуальную ловушку.
Писательница выдвигает и вторую причину – интеллигентность и музыкальный талант героини, которые захлопывают интеллектуально-сексуальную ловушку. Теперь мы имеем объяснение: извращения пианистки явились продуктом симбиоза авторитарного подавления воли и классического музыкального образования. С первым всё понятно, а вот на втором моменте можно остановиться подробнее. Мы все слышали об алхимическом браке гениальности и помешательства, о том, что интеллектуалы как правило подвержены извращённым вкусам и пристрастиям, подвержены в силу развитой эрудиции, мышления и воображения наконец. Мысли и фантазии интеллектуально апгрейдженого человека – кошмарное зрелище. По статистике, основной процент сексуальных убийц – интеллектуалы или хотя бы интеллигенты. Разум – потаскуха Дьявола – любил говаривать Мартин Лютер. Интеллектуал – это грешник, нечестивец, изысканный пошлец, часто аморал набитый под завязку грязью. Совсем не случайно героиня выбирает в любимцы таких, мягко говоря, 'тронутых' композиторов как Шуберт и Шёнберг. Многие не любят классику из-за её тоталитарности, монополизма и академизма. Деспотизм – власть – насилие –секс – смерть – гончие в одной связке.
Короче, поначалу я также поддался искушению трактовок. Я видел в Эрике жертву насильственной эмансипации, новых европейских ценностей, которые позволяют женщине проникать в мир воли и власти, мир разума, стремления к совершенству, личностной борьбе, победе, экспансии и ответственности, в общем, интегрироваться в чуждый ей мужской мир. Эти инородные нормы, которыми общество (начиная с матери) пытается причастить её, не смотрятся, не сидят на ней, гнетут её, отягощают и сжимают как вериги, рубище, униформа из грубой сермяги, плащаница кармелитки, как её блузки, застёгнутые под горло, тугие юбки ниже колен. Лёгкое платье, которое она пыталась пронести контрабандой мимо матери в начале фильма – было желанием освободится от вышеперечисленных пут. Она бы и не одела его, она коллекционирует их, наслаждается ими со стороны, как памятниками, руинами ныне разрушенной, но когда-то блиставшей женской империи чувств. Эрику отстранили от участия в женской жизни, лишили женской сущности, женской природы… Иначе, новая мораль требует от неё быть похожей на мужчину, что она и пытается делать, чтобы задобрить и угодить… но ведь она остаётся женщиной и в результате превращается в самораздираемого на части андрогина, в усыхающий и трескающийся брусок воли и антиволи… в существо, страстно желающее великого восхождения и великого падения одновременно… она мечется в клетке и не достигает ни музыкального признания, ни сексуального удовлетворения… из-за жёсткой фрустрации она не способна даже на природный женский мазохизм, что приносит ей боль без наслаждения… Хм, но возможно, как раз такой сверхмазохизм на грани реализации, предоргазменности, на «вот-вот и… но нет» и доставляет ей высшее удовлетворение, зловещее, технобиотантрическое удовольствие. Это жутко интересная и головоломистая психопатология, которая скорее всего не знает конца решений. Я их не вижу, и здесь не заметно для себя перехожу от Эльфриды к Ханеке. Режиссёр уравновешивает все трактовки, не выделяет не одной, не использует вербальных уточнений, берёт только сюжет, ловит зрителя на крючок и тем самым нивелирует любые пояснения и одновременно открывает поле бесконечных интерпретаций, на которые ему наплевать. Ханеке использует роман Эльфриды, как художник Ренессанса пользовался сюжетами и образами библейской истории. Критик поведает Ханеке о мотивах сексуального поведения Эрики и режиссёр молча снимет в ответ такой же фильм в ответ.
Чувственность. Не знающая границ, экспериментальная изощрённость извращений Эрики напрямую зависела от чувств, а точнее от отсутствия таковых. Она превратилась в пианино – рациональный механический инструмент способный издавать только математически точные мелодии и иногда расстраиваться, но тут же быстро настраиваться вновь. Она прямо заявляет Клеммеру, что как только у неё появляются чувства, она тут же усмиряет их рассудком. Этот механизм подавления настолько отлажено у неё работает, что она не успевает чувствовать, и постепенно теряет связь со своим телом, пугается и пытается найти себя при помощи лезвий. Резать себя и других – путь экзистенциално-сексуального спасения для Эрики.
Мы забыли про второй план фильма – история Клеммера. Популярная тема страсти молодого человека к женщине среднего возраста. Есть что-то необъяснимо привлекательное в таких женщинах. И совсем не её опытность, как принято считать. Наверное, увлекает и возбуждает сама игра, поиск прекрасных черт юности, перекрытых палимпсестом времени, которое неумолимо скручивает строгие линии красоты в иероглифы морщинок. Радует находка редких лучей некогда яркого, ослепительного, вспыхивающего как супер нова света былой сексуальной свежести. Забавляет сопротивление красоты и уродства, прошлого и настоящего, молодости и старости. Притягивает сама неопределённость границы, смены эпох, перехода из привлекательного качества в качество отталкивающее. Женщина, прошедшая путь до середины и очутившаяся в сумрачном лесу не спешит углубляться в непроходимые дебри дрябло-дряхлого ада старости. Она застывает, как перед последним прыжком с трамплина и именно в таком положении хочется овладеть ею, спасти красивые черты, поддержать их, помочь, очароваться ими, поделиться своей молодостью и энергией, и тем самым остановить разрушительное время для неё и для себя. Бывает, рассматриваешь школьные фотографии какой-нибудь знакомой 43-летней женщины, и просто хочется отдать дань её прошлому прямо здесь и сейчас, в настоящем. Красоту жалко заранее. Нет зрелища более ужасного и отвратительного, чем увядание прекрасного. И может, именно из духа несогласия с этим законом природы юноши так часто влюбляются в женщин бальзаковского возраста. Однако же Клеммер был решительно не согласен со всем, что представляла собой Эрика. Он действовал деструктивно, пытался разбить все панцири, раковины, скорлупы, чтобы вытащить дрожащий, чувствительный, притягательный моллюск-Эрику, даже пошёл навстречу её условиям (правда из-за экспрессивного нетерпения исключил из сексуального садизма очень важный элемент – игру, и возможно потому всё испортил), но… Эрика ударила с отвращением себя ножом и пошла домой.
10 из 10
768.5 тыс 
327.6 тыс 
263.8 тыс 
3