Депрессия счастья.
Как не странно, но уже более сорока лет по меркам нашего мирка прошло со времен этой идеалистичной и маститой киноленты. Актеры состарились, некоторые из них покинули нас, времена разительно изменились. Сменились целые эпохи, как и у нас, так и в США, выраженные в стилистике каждой декады.
Сильно утрированно: 60-е с духом «раннего Форреста Гампа», Джимми Хендрикса, хиппи и Вьетнамской войны; 70-е с Грязным Гарри, прическами афро, клешами и помешательством на Сан-Франциско; 80-е с кокаином, Майами, клубными вакханалиями и дикими оргиями, еще не знавшими СПИДА; 90-е с всепоглощающим, временным концом диссонанса, который у нас устаканился только под завершение десятилетия («масс-медиа» окончание Холодной войны, падение СССР), дальнейшее развитие музыки всех современных направлений, публичное рождение районов гетто в частности Лос-Анджелеса и популяризация рэпа. И наши родные 2000-е, которые вот-вот улетучатся с последними песчинками этого года мира нового тысячелетия. Стоит ли говорить, что с эпохами изменялся и синематограф.
А время все летит. Оно неумолимо. Закрываешь глаза за сумеречными очками под покровом всепроникающего солнца, застилающего своими огненными крыльями кристальную водную поверхность бассейна. Солнечная рябь и слепота неведома, пока не приоткроешь занавес, и лишь, когда придется это сделать, блики, резко кольнувшие зрительные органы, обездвижат и опустошат. Предпочтительно этого не хочется. Лежишь себе на воздушном матрасе, неспешно потягиваешь май-тай, свободной рукой пробуешь теплую воду, а глаза закрыты вдвойне за темными линзами и собственными веками, что кажется именно в этот момент все время остановилось. Не ты узник времени – оно работает на тебя, потому что это центр мира, твоего мира. Ты центр мира. Однако это лишь зрительный обман воображения, фальсификация, неправда.
Но у Бенджамина есть для этого повод. Он молод, красив, обеспечен родителями новомодным, дорогостоящим Поршем (по иронии время только подлило такой машине бешеную, раритетную цену), он только что с отличием закончил престижный колледж и не знает, что делать дальше. Да и, в конечном счете, ему ничего делать и не хочется. Но главный резон – это миссис Робинсон – красивая дама средних лет и общий друг родителей вместе с ее добропорядочным, респектабельным мужем, который для миловидного парня постоянно напоминает о существовании хорошенькой дочери, приезжающей не так скоро. Надвигается роман?
И да, и нет, а заодно еще и все наоборот в перечеркнутой перспективе. «Нет», потому что Бен дни напролет снимает недорогой номер в гостинице и таит один секрет на пару с миссис четы Робинсон, ставший для обоих весомой ношей, для кого-то больше, для кого-то меньше. «Да», потому что он любит ее дочь Элен. Он с удовольствием бы отмотал стрелки времени назад и с прежним задором и неуверенностью прошел то, что было ему предначертано другой линей, тот путь, к которому он был так близок на развилке. Тик-так, тик-так, тик-так…
Но теперь он изменился: напыщенная самоуверенность, отсутствие желаний, мертвая отчужденность, захватившая его в свои объятия вместо не искоренившегося до конца, глубочайшего страха за будущее в туманной пелене. И все до появления Элен преобладает над смелостью. Тик-так…Смелость нашлась вот так.
Кому-то не придутся по вкусу здешние распри, что, мол, слишком надуманные проблемы у непритязательного паренька, вроде «сам виноват», кому-то покажется странным, что тридцатилетний Хоффман спринтует тут в роли двадцатилетнего, неуверенного юноши, а кому-то и здешняя история, абсолютно лишенная смысла, как кто-то скажет, не угодит. Теперь представьте, что вы сделали ту же ошибку, что и главный герой. Как незадачливый анекдот про одинокого мужчину за тридцать с дочерью-подростком, встречающегося с девушкой, которая на первое сентября ему говорит: «Подбрось меня в школу». А в ответ типично-опущенное до пола, мужское: «Клянусь, она выглядела, как восемнадцатилетняя… минимум».
Это кино даже не из раздела с наклейкой на пыльном кассетном ящике «так сейчас не снимают». Теперешний зрительский мэйнстрим, большинство из которого уже и не помнит любимые чистой детской любовью стеллажи с VHS, разбавленные приятной консистенцией и наличием B-movie, почти не обращается к такой классике. Это, грубо и упрощенно говоря, версия «v.-2.0» цветного кино в его сильнейшем рассвете второй половины 20-го века из того же место и времярасположения, что и миловидные фильмы-дуэты Ньюмана и Редфорда и похождения Шона Коннери в роли Бонда. Властвует не время, хотя оно хладнокровно тикает, ни разу не моргнув на своих заключенных. Дело тут куда интимнее как для кинематографа, так и для основополагающей стержень картины эпохи. Здешняя пленка, как смелая революция, настоящий прецедент-первопроходец, не зазывающий на перерождение всего шифрованного в зазеркалье, а тихо и мирно отражающий всю энергию на ее источник. Стереотипно вклинивающийся в свою историю, коей современником является «Выпускник», он органически и, надо признать, мастерски рисует жизнерадостную картину, в самом сердце которой поселилась гниль – паразит, существование которого до этого все боялись признать, хотя и знали о нем.
60-е здесь, как переходной этап для следующей стагнации, клинического застоя, на который обречены все. Такой вот своеобразный упаднический модерн давно минувших лет. Послушайте слова адаптивных песней известного дуэта Simon & Garfunkel, написанных специально для этого вроде бы не критически серьезного фильма: дано только пережить это, каждому по-своему, но после любой революции (будь то революция всего социума или всего лишь революция одного разума) есть спад, чудовищное будущее, на рысканье о котором обрекает собственное сознание. Бенджамин – беспрекословный их слуга, прислужник своих иллюзорностей.
0:12 ночи. Время все идет, а глаза уже немного воспалились от пристального внимания к белоснежному полю на экране монитора. К тому же хочется спать. Бен уезжает на автобусе неизвестно куда, но он не один. Изменится ли он, каким будет? Том из «500 дней лета» смотрел именно этот фрагмент в своих печальных думах романтического неудачника. Будущее неведомо. Однако за прошедший год лишь в трикотажных «Хранителях» (Simon & Garfunkel играют, когда хоронят Комедианта) это – проблема будущего, покрытая мраком неизвестности, - витало в идеализированном лепете и бормотании синего полубога. «Ничего не кончается». Только подумал об этом, и уже 0:19. И это как в песне Боба Дилана «The Times They Are A-Changin'» оттуда же. Но на что я повлиял, что изменил в мелочности своего охвата? Самая злая шутка в интерпретации слов певца – «changin'» он произносит сходно «rechangin'». Устой времен и принципы, на которых взаимодействует мир, не меняются, они лишь сменяются. И не хочется заканчивать в своем повторе «тик-так» рецензию, но слов больше нет, все тщетно пустело, как прошлое в виде ненадежных воспоминаний. Ой, посмотрел на часы – уже 0:23, 30 декабря 2009 года по московскому времени. Тик-так, тик-так, тик-так…
И все мы выпускники своих жизней.