Жизнь и приключения постельного клопа
«Памятны ли кому-нибудь сии знаменитые незнакомцы?» (Салтыков-Щедрин)
Воров в России давно не бьют. О них снимают кино. Воры теперь защитники отечества, вершители правосудия, поборники веры, и разве что рук не налагают на страждущих, но и тут есть задел – фильм «Остров», где обворовавший сам себя о. Анатолий вознаграждается даром врачевания – одним словом чающие, чтобы слепые прозрели, хромые зашагали, а разбитые параличом стали трудиться. Есть ли более достойный пример для юношества?! И, видимо, памятуя изречение Катона – «кто отнимает у добродетели похвалу, тот отнимает у юношества добродетель», и был извлечен с пыльного чердака забвения Мишка Япончик. Создателям фильма едва хватает средств кинематографа, чтобы отобразить все неисчислимые достоинства Япончика. В особенности превозносится то, что Мишка не грабил бедных. Довод столь убедительный, что пусть только авторы назовут мне хоть одного практиковавшего разбойника, предпочитавшего грабить бедных, исключая, разумеется, тех на кого так сердился Маркс в своем Капитале, и я охотно упаду ниц перед их героем. Впрочем, нельзя исключить и того, что в пустую, но аккуратно постриженную голову Мишки все-таки приходила простая и ясная мысль о том, что много проще и безопаснее взять с дельца посильный для того оброк в пятьдесят тысяч, чем обойти тысячу лачуг, в каждой из которых тебе вцепятся в глотку за свои кровные пятьдесят. Но у авторов и без этого полно козырей. Мишка не только не грабит бедных и не убивает (сколь редкостные добродетели!), но оделяет неимущих. Знаем ли мы, сколько калачей и помидоров получила благодарная беднота от сибаритствующего Мишки и его многочисленной братии, швыряющей сотни на шикарные костюмы, рестораны и девочек? Не знаем? То-то…
А харизма? Эта его развязанность – разве она не очаровательна? Но почему-то мне Япончик кажется жалким и убогим, и в особенности, когда он открывает рот и говорит, когда бравирует своим грошовым пижонством и когда изящно изгибает бровь в смехотворной манере Дона Дракона Уилсона, но тут, наверное, как говорил один из героев Диккенса, все дело в несовершенстве моего органа преклонения. Безусловно, фильм создавался для натур чутких, имеющих душу не терпящую никаких стеснений, превыше всего ценящих свободу. И важно ли, что эта свобода – свобода прежде всего от таких обременительных житейских доблестей как труд, познание, самоотверженность, тем более скучных, что они редко бывают вознаграждаемы при жизни, когда существует такое обилие утешительных тезисов из разряда «Живем только раз!». И что декларируемое подобными типами стремление к свободе, скорее сродни суетливому стремлению хорька втиснуться в манящую своей неизведанностью лазейку. Из сидящих в одиночных камерах особенно обращает на себя внимание известная Софья Блювштейн - Золотая Ручка, осужденная за побег из Сибири в каторжные работы на три года. Это маленькая, худенькая, уже седеющая женщина с помятым, старушечьим лицом. На руках у нее кандалы; на нарах одна только шубейка из серой овчины, которая служит ей и теплою одеждой и постелью. Она ходит по своей камере из угла в угол, и кажется, что она всё время нюхает воздух, как мышь в мышеловке, и выражение лица у нее мышиное (Чехов. Остров Сахалин). И ничего, что Мишка не оставил по себе ничего кроме зуда «приятных» воспоминаний у обитателей городского дна. «Зато пожил!», - мечтательно вздыхают создатели фильма. Да, полно… Пожил ли? Стать пугалом для коммерсантов, мечтой проституток и научиться сплевывать особо щегольским способом – это жизнь?