130 лет назад родился человек, которого вся страна знала как автора детских сказок, а он сам всю жизнь подозревал, что не писатель вовсе. Евгений Шварц сжигал свои тетради в блокадном Ленинграде, боялся ареста, подписывал страшные письма — и все равно написал «Снежную королеву», «Тень» и «Дракона». К юбилею писателя рассказываем о его жизни среди призраков.
Егор Сенников
Журналист, куратор
Толстые одинаковые тетради, страницы исписаны прыгающим размашистым почерком, едва разборчивым. Высокий человек с трясущимися руками сжигает одну за другой, уничтожая память о многих годах своей жизни. На нем болтается костюм и пальто — за несколько месяцев он сильно отощал. Под глазами мешки. В глазах отражаются огоньки пламени, пожирающие страницу за страницей.
Мужчина встает и выходит, думая, что не о чем жалеть: старая жизнь кончена, а что будет впереди — одному Богу известно. Он вместе с женой спешит на самолет, который унесет их прочь из блокадного Ленинграда.
Так покидал город Евгений Шварц — писатель, всем известный как автор «детских» пьес, сказок, сотрудник легендарных детских журналов «Чиж» и «Еж». «Прописка» по детской литературе его и спасала, но она же ему и отравляла жизнь — он довольно много и мучительно думал о том, что, может быть, он и не писатель вовсе? Есть ведь где-то настоящие писатели, а Шварц, что Шварц?
А я все боли убегаю
Да лгу себе, что я в раю.
Я все на дудочке играю
Да тихо песенки пою.
Впрочем, это все пустое. Он, конечно, бесконечно много сомневался в себе, мучительно работал над текстом — всегда умея его здорово и вдохновенно начать, он болезненно, в страданиях его обычно заканчивал. Но цену себе знал — и, что еще важнее, окружающие тоже.
Самолет уносит Шварца из старой, как ему кажется, оконченной жизни в декабре 1941 года. А летом 1945-го, пережив эвакуацию, Шварц с женой возвращаются в квартиру, которую покидали с болью и грустью. Удивительно, но здесь всё почти по-старому — даже последствия прямого попадания немецкого снаряда (это случилось уже после отъезда) были устранены. Тот же стол, тот же вид из окна. Даже кота с собой привезли.
Евгений Шварц садится в свое павловское кресло и начинает писать. В ближайшие годы он постарается восстановить образы того, что видел, — бумажные листы, может, и сгорели в Ленинграде, но память осталась.
Театр начинается
«Петроград оказался воистину призрачным. В искусстве. В нашей области — одни еще не умерли, а другие еще не родились».
Тот город действительно был странным, промежуточным, полумертвым, полуживым. Он всегда был похож на эпические декорации, но в начале 1920-х из него пропали старые актеры, а новые еще не освоились.
Огромное холодное здание. В Петроград Шварц перебрался из Ростова вместе с «Театральной мастерской», где он был актером — а мечтал стать писателем. Когда-то здесь на Владимирском проспекте размещалась редакция «Петербургской газеты». Шварц листает газету за 1881 год — в статье Николая Лескова сообщалось о панике, охватившей петербуржцев, после того как незадолго до покушения на Александра II был обнаружен подкоп под Садовой улицей. Все смешалось: бывшая газета, террор народовольцев, Петроград 1921 года, авангардный театрик, которому скоро предстояло исчезнуть.
Шварц откладывает газету и идет на репетицию. Актерскую работу он к этому моменту уже ненавидит. Живет он недалеко, на углу с Невским — в бывших номерах буржуазной гостиницы «Палкин». Теперь здесь новые постояльцы — артисты и множество крыс, еще пойми, кто из них голоднее.
Бедный Евгений, добрый человек с юга, — как он оказался в этом городе перепутанных вывесок?
Он родился в Казани в 1896 году, но детство его прошло не на Волге, а на юге России. Его отца, врача Льва Борисовича, арестовывали в связи с участием в студенческой социал-демократической организации и запретили жить в губернских городах. Семье пришлось поскитаться, пока она не осела в Майкопе — главном городе детства будущего писателя.
Общительный добрый ребенок, обожающий читать и писать. Главное горе детства — рождение младшего брата и последующее переключение материнского внимания на него. Спустя десятилетия он будет называть это событие «изгнанием из рая». Впрочем, это вовсе не означает, что детство его было ужасным, — скорее наоборот: спокойная, немного сонная жизнь в Майкопе, где все всех знают, ходят друг к другу в гости и даже шалят как-то без лихости. Здесь, бродя по улицам, Шварц представляет себя идущим по палубе корабля; здесь самый раздражающий юношу звук — стук ножей, рубящих мясо на котлеты, — кажется синонимом обывательской пошлости. Этому времени пришел конец — сначала Шварца в 1913 году родители отправили учиться в Москву, от которой тот пришел в полнейший ужас и откуда, по сути, сбежал обратно. Но потом вернулся. Затем призыв в армию, училище, тоска из-за строевой.
Уже в постсоветские годы литературовед Евгений Михайлович Биневич введет в оборот версию об участии Евгения Шварца в Ледяном походе армии Корнилова в начале 1918 года — первом наступлении Добровольческой армии на Кубань, грозовом раскате разгоравшейся Гражданской войны. Со временем и сам Биневич подвергнет эту версию сомнению; в новой биографии писателя Наталия Громова приводит немало аргументов против такого факта.
Словом, сейчас участие его в походе белых кажется маловероятным; но несомненно, что, пережив Гражданскую войну на юге России, Шварц успел увидеть многое. Большую часть этого времени он провел в Ростове-на-Дону. Город постоянно переходил из рук в руки. В этой свистопляске Шварц выживает, находясь в самом невоенном месте из возможных — работая актером в «Театральной мастерской», которая сама размещалась в бывшем роскошном особняке Черновых, и из комнат на актеров со злобой смотрели хозяева. Тогда же Шварц и женился на другой актрисе театра — Гаянэ Халайджиевой.
Будённый в мемуарах вспоминал, как видел едущий по взятому Ростову трамвай, полный белых солдат, которые еще не знали, что город занят красными. То, что для командарма эпизод, — для Шварца было повседневностью, и было бы странно, если бы это не оставило отпечатка на его взгляде на мир — и без того еще с детства настроенном на то, чтобы смешивать реальность и выдумку.
В 1921 году Шварц вместе с театром перебирается в Петроград. Два межвоенных десятилетия — время, когда он найдет на этих подмостках роль и для себя.
Старые декорации, новые актеры
В начале июля 1937 года Шварц встречается в Ленинграде со своим старым другом-врагом (как он сам его называл), поэтом Николаем Олейниковым. Они едут в Разлив. Олейников с некоторой тревогой рассказывает, что его к себе зачем-то вызывает Брыкин, один из партийных начальников.
В жаркий день писателям улыбнулась удача — на рынке купили отличные помидоры. А вот подсолнечного масла нигде не нашли и решили пойти пешком в Сестрорецк. По пути Олейников сказал Шварцу: «Мне нужно кое-что тебе рассказать». Но ничего не говорит. Они нашли в магазине масло, побродили. Уже расставаясь, Олейников начал рассказывать о том, что хотел сказать, — и поведал Шварцу историю, которая и так всем была хорошо известна: что домработницы в писательском доме на канале Грибоедова подслушивают жильцов.
Было очевидно, что Олейников хотел сказать что-то другое, но не решился. На том и расстались.
Через пару недель Олейникова арестовали в квартире у родственницы жены на Караванной. Оттуда до дома на Грибоедова — минут 10 пешком; два чекиста ведут поэта домой — все трое не подают вида, что происходит что-то чрезвычайное. По пути им троим встретился двоюродный брат Шварца — Антон. Тот спросил, как у Олейникова дела. Тот, улыбаясь, сказал:
«Жизнь, Тоня, прекрасна!»
11 лет назад неподалеку, в Доме книги, размещался детский отдел ленинградского Госиздата, которым руководил Маршак. В редакцию пришли писатели Пантелеев и Григорий Белых с рукописью «Республики ШКИД». Они спросили, где можно найти редактора, вскоре после чего из одной из дверей вырвался молодой человек в наброшенной на тело простыне и прокричал: «Я — верблюд». Это был Николай Олейников — один из редакторов. Следом вышел прилизанный и хорошо одетый Шварц.
В начале 1920-х Петроград постепенно оживает. После революции, голода и войны уцелевшие старожилы и новые горожане ищут язык для изменившегося мира. Шварц сближается с «Серапионовыми братьями», работает секретарем Чуковского, проходит редакторскую школу Маршака, дружит с обэриутами. Вокруг — разноязычие. Зощенко приручает речь улицы, Кузмин продолжает дореволюционную литературную линию, в Театре новой драмы рабочие карабкаются из трущоб по веревочным конструкциям. Хармс и Введенский разрушают привычную логику слова и действия. Старое перемешивается с новым, серьезное — со смешным.
В этом многообразии Шварц нащупывает собственную интонацию. У Маршака учится писать просто, не путая простоту с примитивностью. В «Ундервуде» (1928) нет волшебства: девочка-пионерка, жулики, украденная пишущая машинка. Шварц считает пьесу реалистической, но зрители называют ее сказкой. Значит, дело не в чудесах, а в способе смотреть на мир.
Да и жизнь подбрасывает сюжеты. В 1932 году Шварц приходит к хирургу Ивану Грекову на улицу Достоевского. Тяжелая мебель, картины забытых художников, старая гувернантка. Греков — деятельный человек, но обстановка вокруг, кажется Шварцу, «умерла». Олейников, которого он приводит в гости, сердится: почему его не предупредили о подобных существах? «Это же призраки».
В «Приключениях Гогенштауфена» нечисть поселяется в советской канцелярии: управляющий делами — упырь, уборщица — добрая фея. В «Голом короле» (1934), написанном по мотивам сказок Андерсена, придворные приспосабливаются к любому безумию властителя. Короли у Шварца глупы, капризны, бессовестны, министры лгут, придворные приспосабливаются, придумывая этому сложные объяснения. Но сказочные короли оказались слишком похожи на настоящих — и при жизни Шварца пьесу не ставят.
Литературный карнавал затихает. Спорить становится опасно: люди исчезают. После ареста Олейникова Шварца вызывают на писательское собрание, требуют рассказать о «вредительстве» друга. Обвинять Олейникова он отказывается, хотя и защитить его открыто не решается. По ночам ждет собственного ареста; следит за тем, как по улицам Разлива колесят «чумные повозки».
Но тишина и молчание — не самое страшное. В марте 1938 года «Литературная газета» публикует требование смертного приговора обвиняемым на процессе Бухарина и Рыкова. Среди подписантов — и сам Шварц, и Михаил Слонимский, которого Евгений когда-то с восторгом слушал в Доме искусств. Время требовало не только молчания, но и слов.
«Хорошие люди всегда побеждают в конце концов», — говорит Сказочник Маленькой разбойнице.
«Конечно!» — отвечает та.
«Но некоторые из них иногда погибают, не дождавшись победы».
Он не обещает, что добро непременно спасет каждого. Но и не соглашается, что последнее слово остается за злом. Всегда есть надежда.
Тень Дракона, или Путешествие по памяти
В марте 1956 года ленинградских писателей созвали на чрезвычайное собрание. В зале Дома писателя, за председательским столом, висит серый занавес — здесь готовятся играть капустник «Давайте не будем». Но вместо спектакля писателям читают секретный доклад Хрущёва о культе личности Сталина.
Одни бледнеют, другие изображают изумление, третьи искренне потрясены. В перерыве писатели говорят о чем угодно, кроме только что услышанного. У гардероба молчат. Шварц тоже ошеломлен, хотя почти все рассказанное ему давно известно. Вечером он запишет, что чувствует себя так, будто в душе что-то переделано и сильно пахнет краской.
Сменим декорации. В 1940 году Николай Акимов поставил в Ленинградском театре комедии его «Тень» — сказку об ученом, чья тень отделяется от хозяина и начинает самостоятельную жизнь. Ученый наивен, честен, верит в людей. Тень куда лучше разбирается в устройстве общества: она лжет, подкупает, приспосабливается и постепенно захватывает власть над окружающими. Настоящего человека она намерена уничтожить.
После успеха «Тени» Шварц попадает на кремлевский прием. Его усаживают с незнакомыми дамами и «нарзанными мальчиками» — молодыми сексотами, которые не пьют ничего крепче нарзана. Он чувствует себя неловко. Потом приближается к Сталину: перед ним обыкновенный с виду пожилой грузин. А вокруг — охрана, марширующие в такт музыке официантки, молчаливые наблюдатели за столами.
Страх словно растворен в воздухе.
Осенью 1940-го Шварц читает Акимову первый акт «Дракона», законченного только в эвакуации в 1944-м. Антифашистская по замыслу пьеса описывает город, который так давно живет под властью Дракона, что уже забыл, что есть жизнь без него. Но главное чудовище пьесы — не Дракон. Ланцелот может его убить, а что делать с горожанами, которые 400 лет учились оправдывать зло, бояться и предавать? Освободить их от привычки к рабству одним ударом меча невозможно. Акимов выпускает спектакль в 1944 году, но почти сразу постановку запрещают. Антифашистская сказка оказывается слишком узнаваемой историей о власти вообще.
После войны Шварц пишет «Золушку», позднее — «Обыкновенное чудо». В этих сказках есть и юмор, и нежность, и та легкость, с которой Шварц умел говорить о самых серьезных чувствах. И все вспоминает прошлое.
В дневниках он постоянно укоряет себя за трусость и недостаточную смелость. В 1957 году выходит «Дон Кихот» Козинцева по его сценарию. Но Шварц не видит себя ни Дон Кихотом, ни Санчо Пансой: он скорее все тот же Сказочник, который боялся, ошибался и многое понимал слишком поздно.
В дневниках возникают сотни людей — писатели, соседи, родственники, исчезнувшие друзья. Шварц вспоминает их лица, жесты, привычки, смешные словечки и ссоры. Не старается сделать всех хорошими: люди у него бывают жестоки, тщеславны и глупы. Но каждый заслуживает остаться в памяти. Постепенно дневники становятся мартирологом исчезнувшего времени, своеобразным евангелием — включая рассказы о тех, кого автор не сумел спасти, и о самом Шварце со всеми его слабостями.
В последние годы Шварц тяжело болеет. Ему все труднее писать, он боится смерти, страшится, что не успеет рассказать задуманное. В январе 1958 года писатель умирает. На прощание приходит столько людей, что небольшое помещение Дома писателя оказывается переполненным: к гробу почти невозможно пробиться. Шварца хоронят на Богословском кладбище.
А за полгода до смерти, летом 1957 года, он размышлял над замыслом новой пьесы.
Действие должно было происходить в самом обыкновенном современном доме. Только иногда его жильцы обнаруживали, что дом стоит вовсе не на пустом месте. Сквозь стены и комнаты проступали очертания других домов, существовавших здесь прежде. Просыпались прежние обитатели. И так постепенно, слой за слоем, пока не появлялась маленькая деревянная избушка, стоявшая 300 лет назад посреди глухого леса.
Пьесу он так и не написал; решил, что слишком много назидательности. Но сам он всю жизнь был жильцом такого странного дома. Он вглядывался в окружающее и видел не только сегодняшний день, но и другие времена, проступающие сквозь него. За советским учреждением — видел леших и упырей, за новой властью — прежнюю, за живыми людьми — тех, кто давно исчез. И наоборот: среди призраков пытался разглядеть живых людей.
Он знал, как легко одна эпоха уничтожает другую. И как трудно потом собрать воедино все, что было потеряно.
Фото: Album / Alamy / Legion-Media, Fine Art Images / Legion-Media, mos.ru / Wikimedia Commons (лицензия CC BY 4.0)