«Этот проект больше, чем я»: Сергей Мирошниченко — о «Рожденных в СССР»

У «Рожденных в СССР» есть британский предшественник. В 1964 году телекомпания Granada Television выпустила Seven Up! (никакого отношения к прохладительному напитку) — фильм о четырнадцати семилетних детях из разных социальных слоев. Его снял Пол Алмонд, Майкл Аптед помогал выбирать героев. Аптед затем продолжил цикл: каждые семь лет возвращался к участникам и показывал, как меняются их взгляды, семьи и работа. Из рассказа о британском классовом обществе вырос фильм, охвативший несколько десятилетий жизни одних и тех же людей.

У формата были версии в других странах. Среди них США, Япония и ЮАР. Советский проект начали снимать в 1989 году, для него выбрали 20 семилетних детей из разных республик и городов СССР. Первая картина вышла в 1991-м. Позже Мирошниченко возвращался к героям, когда им было 14, 21 и 28 лет. В пятой части участникам по 35. Она состоит из шести эпизодов, а события в ней доходят до 2021 года. Пока герои взрослели, СССР распался, одни остались в родных городах, другие переехали в новые страны. Мирошниченко продолжает снимать их и в разговоре с Кинопоиском объясняет, как договаривается с теми, кто больше не хочет появляться на экране, и где для него проходит граница между интересами фильма и жизнью человека.

— «Рожденные в СССР» начинались как экспортный советско-британский телепроект. Вы рассказывали, что продюсер Стивен Лоуренс и автор идеи Майкл Аптед ждали от вас крепкое коммерческое кино. Что они имели в виду?

— Мне просто объясняли, что заказчик фильма телекомпания «Гранада» — это коммерческая компания, которая зависит от рейтингов и количества рекламы. Значит, в фильме должны быть интересные герои, события, повороты сюжета. Нужна драматургия, конфликт. Обязательно динамичное начало, сильный первый эпизод. При этом фильм шел с субтитрами, и мы не могли ускорить рассказ героев, нужен был средний темп для людей, которые живут где-то далеко от Советского Союза, не представляют его размеры, вообще мало о нем знают. Поэтому приходилось показывать, каких размеров, допустим, Киргизия, что она на границе с Китаем. А вот, смотрите, Прибалтика — это вообще другая история. В общем, учесть разные нюансы, культурные и географические, чтобы объяснить, как была устроена страна, и показать ее красоту через города, озера, лес.

Другой момент — производство. Был строгий план, где, что и когда снимаем, была сильная команда администраторов. Очень плотный график: я приезжал в город (Бишкек или Ленинград, неважно), мы три дня снимали, в это время уже готовились герои и площадка в следующем городе — и так безостановочно 80–90 смен.

— Как вы придумывали вопросы героям?

— Кое-что мне рекомендовали, потому что были вещи, которые у нас никто не понимал. Мы же были закрытой страной, такой в железных доспехах. Мне, например, хотелось поговорить о боге, ведь считалось, что мы, дети коммунизма, все поголовно атеисты. Или затронуть тему смерти. Мне казалось важным спросить у ребенка, что ему снится. Конечно, мы спрашивали, что такое деньги. Само собой, про перестройку. Я хотел, чтобы дети обязательно отвечали, как они понимают перестройку. А кто такой Горбачёв? Все отвечали по-разному. Иногда то, что они слышали на кухнях, из разговоров родителей, иногда рассуждали сами.

— Кто решал, какие ответы войдут в фильм?

— Это был советско-британский проект, так что все вместе. У нас возник конфликт из-за эпизода, связанного как раз с Михаилом Сергеевичем. В те годы в Англии это был почти святой, ангел, спустившийся с небес. И тут вдруг какие-то насмешки, подколы про пятно, хихиканье. От меня стали отворачиваться. Помню, подумал тогда: мы в Советском Союзе считаем, что не свободны, но мы свободнее, чем британцы. Там конфликт с руководством — это смертельный номер. От тебя сразу все шарахаются как от прокаженного. До этого, когда я только приехал, ко мне хорошо относились, всюду водили, были милы. А теперь я сидел один, и ко мне несколько дней никто не подходил. Потом меня вызвал руководитель «Гранады» Стив Моррисон, умнейший человек, и спросил: «Ты что, сторонник Ельцина?» Он решил, что да. Я говорю, знаете, меня политика не интересует, но у нас есть глава государства, и я посчитал, что если мы говорим о Ленине, то надо спросить и про Горбачёва. Что нам ответят, не так важно. Главное, что через взгляд детей видно, как к Михаилу Сергеевичу относятся внутри Советского Союза. А если вы хотите это убрать, то это не свобода, не демократия. Моррисон засмеялся, но признал, что как режиссер я прав и он доверяет мне. На следующий день все опять стали со мной дружить.

— Вы вспоминали, что иногда сразу понимали, что дети говорили не от себя, а повторяли за взрослыми, но вы не подавали виду. Почему?

— Герои могли вами манипулировать, специально что-то делать на камеру?

— Первоначальный состав участников проекта немного, но менялся от серии к серии. С чем это связано? Почему кто-то отказывается от продолжения?

— Это мои проблемы, мои ошибки. Надо быть очень аккуратным, потому что человека легко обидеть. Какие-то вещи я просто недооценивал. Вот мы снимаем во второй серии про четырнадцатилетних девочку Иру из Ленинграда, чудесную совершенно героиню, и она говорит, что смотрит «Санта-Барбару». Так одноклассники ее затравили, мол, она примитивная, глупая. В следующей серии ее уже не было, я не смог ее вернуть. Уговаривал, убеждал, но она сказала: нет, я не хочу снова пережить этот стресс. Но я буду биться за нее и других. Мы с вами закончим разговор, и я поеду разговаривать с Ирой. Буду просить вернуться в этот проект, потому что она интересный человек, она нужна фильму.

— Как много попыток вы готовы предпринять?

— Ну, я всячески буду пробовать, это часть моей работы.

— Добиваться согласия любой ценой?

— Уговаривать и объяснять, что этот проект интересен не только мне. Что это возможность сообщить людям важные вещи, ведь наш фильм — это трибуна. Ирина сможет передать другим свой опыт. Вообще, весь цикл — это исследование опыта, как прожить жизнь. Как прожить жизнь, несмотря на войны, эпидемии, катастрофы.

— Что вы чувствуете, когда узнаёте, что герой выходит из проекта?

— Каждый раз мне приходится вести сложные переговоры. Некоторые герои прекрасно ощущают себя в фильме, готовы продолжать. Другие не раз меняли отношение, уходили-приходили, кто-то всегда был немного насторожен. В какой-то момент мы потеряли как героя Андрея, детдомовца из Иркутска, а он был очень дорог для нас. Я опять же недооценил сложность взаимоотношений внутри его новой семьи, что-то не понял, не так сказал. И все же я уверен, что у меня есть шанс. Каждый раз, приступая к новой серии, я верю, что мы сможем вернуть героев. Но пока Андрей по-прежнему не с нами.

— И с каждой серией этот груз все тяжелее?

— Если режиссер не допускает ошибок, то он какой-то, не знаю, безошибочный. Скучный человек. Настоящий режиссер рискует, бывает, переходит грань и в чем-то ошибается. Я всегда рискую.

— Как?

— Ты начинаешь задавать вопросы острее, чем можно, хочешь проникнуть в психологию героя, в его суть, что-то вскрыть. Но так можно зайти слишком далеко. Я снимаю спорные вещи, в том числе на будущее, для следующих серий. Ведь сегодня у тебя одна жизнь, ты живешь с семьей, а потом — раз! — появляются проблемы с родителями или детьми, разводишься, меняешь работы. И человек может многое нам рассказать, а затем передумать, волноваться. Он же не знает, что мы возьмем в фильм. У нас отснято две тысячи часов, и мы должны выбрать то, что не испортит жизнь герою.

Главное — не делать это специально и не использовать переживания героя как расходный материал. Если я вдруг начну манипулировать этими ребятами, навязывать им что-то или указывать, что думать и говорить, то это будет страшная катастрофа для проекта.

— А вам уже предлагали вкладывать в уста героев какие-то тезисы, чтобы они их озвучивали?

— Нет, хотя некоторым, думаю, хотелось. Лично мне не предлагали. Ко мне, слава богу, относятся с уважением, но то, что такие мысли у кого-то были, мне известно.

— Как менялась ваша роль в фильме? Кем вы себя видите, когда общаетесь с героями фильма?

— Вы не появляетесь в кадре, но десятилетиями следите за судьбами героев и рассказываете их историю, именно ваш закадровый голос слышат зрители. И чем дальше, тем больше ощущение, что это голос свыше. Так и задумывалось?

— Я стал это чувствовать на второй серии, когда героям было по 14 лет. Но это скорее голос свидетеля, человека со стороны, который комментирует их жизнь. Правда, я оставляю только те фразы, которые не мешают героям мыслить. Даже если я с ними не согласен, я должен быть тактичным.

— Но ваши оценки все равно считываются.

— Мне бы не хотелось, но это живой процесс, и, конечно, я могу ошибаться. В конце новой серии я себя как бы раздеваю. Показываю, как мы работаем, что происходит за кадром, всю кухню съемочного процесса. И я там в общем-то старею. Это придумали мои монтажеры, я их поддержал, чтобы сбить лишний пафос и мое старческое занудство.

— Выход новой серии задержался больше чем на шесть лет. Почему?

— Первая причина — это долгие юридические переговоры по выкупу прав на фильм, которые были потеряны в 1990-е годы. Британские юристы — одни из самых сильных в мире, и нам пришлось серьезно поработать. Мы заплатили огромную сумму, причем финансово нам никто, кроме частных лиц, не помогал. Нам также нужно было забрать оригинальный материал первых двух серий из архивов Великобритании, чтобы использовать его в фильме, а не повторять цитаты из предыдущих серий. Затем оцифровка с кинопленки, доставка и подкладка звука вручную — тоже время.

Когда мы зимой снимали на Байкале трагический эпизод при −38°C, я повредил роговицу. Последовала цепь операций в трех клиниках, что, к сожалению, повлекло и другие проблемы со здоровьем. Потом начался ковид, дело встало. Год назад мы закончили основные работы, смонтировав, по сути, шесть полнометражных картин. Надеюсь, сроки производства следующей серии удастся сократить.

— Писали, что часть оригинальных пленок пятой серии пропала в ковид. Это правда? Что произошло?

— У нас ничего не пропадало, но случился технический сбой, обвал сервера, и нам пришлось вручную почти покадрово, скажем так, восстанавливать монтаж.

— Вы оставляете героев в 2021 году, буквально на пороге глобальных перемен, притом что тема отношений с соседними государствами поднимается. Это вынужденный компромисс или речь о событиях уже другой серии? Из 2026 года выглядит как очень громкое молчание.

— Мы снимали, когда начался ковид, вообще много чего началось. У нас есть герои в Израиле, куда в какой-то момент полетели ракеты, и понятно, что человек что-то об этом думает. Как ему жить дальше, как будут жить его дети. Это все было уже тогда, и сейчас это тоже часть их жизни. Думаю, в следующей серии они что-то нам расскажут. Наверняка дадут оценки. Смысл «Рожденных в СССР» в том, что там все разные. Внутри проекта встречаются люди диаметрально противоположных взглядов на жизнь, на мир, на развитие цивилизации. И мне нужно каждому найти место.

— Самое сильное впечатление от вашей летописи конца десятых суммарно дают как раз кадры мирного времени и ощущения, что стране все по плечу и как-то все обойдется. Не сказать, что люди были озабочены местом России в мире и рвались к расширению границ страны. Вы хотели об этом напомнить?

— Как вы понимаете, мы монтировали серию какое-то количество лет назад. Конечно, в ней осталось ощущение мирной жизни, перед войной, или СВО, как принято называть. Просто мне не нравится, это неуважительное отношение к происходящему. Это, может быть, гражданская или какая-то другая война — как угодно можно назвать. Но это уже больше чем «операция».

Мне кажется, нам удалось передать парадоксы развития демократического государства. Там есть размышления о Сталине, он снова появляется как фигура, как символ. Есть ощущение, что мы ходим по лезвию, движемся, скажем так, к взаимному противостоянию. Это же все существует в нашем обществе. Мы уже сделали шажочек в эту сторону, хотя еще не перешли в точку, после которой нет возврата.

Вообще, у нас драматические ситуации постоянно — или участвуем в революции, или воюем. Такая вот национальная болезнь. И в каждой из бывших союзных республик свои процессы, они тоже через тяжелые ситуации проходят. Но что я точно не буду делать в фильме, так это судить государственных людей. Я не буду обсуждать, кто был демократом, что случилось, что сделал Байден, что сделал Путин; англосаксов и всю эту чушь из телевизора. Этого не будет. Наш фильм не об этом.

— Примечательно, что каких бы взглядов ни придерживались ваши герои в предыдущих сериях, сейчас они все более или менее пришли к одному знаменателю — поддерживают власть, разделяют традиционные ценности.

Автор: Александр Морсин