От «Улисса» до Дэна Брауна: книги, которые не дочитали даже интеллектуалы

Джеймс Джойс

«Улисс»

На самом деле, таких книг довольно много. Значительная часть литературы, которую все вокруг читали, обсуждали и нежно любили, мне почему-то совершенно не зашла.

Например, Пелевин. Ни одной его книги я так и не осилила. Ни «Generation „П“», ни всего того, что последовало за ней. Ну, не пошло у меня, и всё.

Не пошел мне и «Духless» Минаева, который в свое время тоже читали буквально все и обсуждали примерно везде. Меня там, помню, несколько покоробил немного газетный стиль изложения. Видимо, я все-таки привыкла в литературе немного к другим вещам. Потом были и другие книги, которые внезапно становились всеобщим культурным событием: их читали друзья, о них говорили на каждом углу, а я начинала и довольно быстро понимала, что это опять не моя история.

Но если говорить не просто о модных книгах своего времени, а о настоящей культовой литературе ХХ века, признанной безусловной классикой, то здесь мой главный провал, конечно, «Улисс» Джеймса Джойса. Я признаю свою интеллектуальную беспомощность и полное отсутствие каких-либо потенций к высокоинтеллектуальным беседам, но «Улисс» оказался для меня совершенно неподъемным трудом. Возможно, дело было в переводе. Возможно, я взялась за него не в то время. Возможно, Джойс просто не мой писатель. Но в какой-то момент я совершенно буквально заснула над книгой. Проснулась, посмотрела на нее и поняла: нет. Закрыла, отложила в сторону и с тех пор ни разу больше не брала в руки.

Возможно, когда-нибудь я все-таки дозрею до Джойса, прочитаю «Улисса» и внезапно обнаружу, что это моя любимая книга. А возможно, и нет. Мне сложно сказать.

Но вообще я никогда не рассматривала чтение как необходимую часть некоего интеллектуального ценза. Мне кажется, в этом есть что-то от советского подхода: приходишь к человеку в гости и первым делом смотришь на его книжную полку, чтобы понять, с кем имеешь дело.

Для меня чтение — это прежде всего способ тренировки мозга и, конечно, в какой-то степени развлечение. Поэтому вкусы у меня в принципе всеядные. Я читаю очень разное и стараюсь это разнообразие сохранять. Мне кажется, гораздо интереснее читать то, что тебе в данный момент действительно интересно, чем мучительно продираться через книгу только потому, что считается, будто культурный человек обязан ее прочесть.

Так что «Улисс» пока спокойно стоит в стороне. Но надежды я не теряю. Может быть, когда-нибудь я все-таки до Джойса дорасту.

Мигель де Сервантес

«Дон Кихот»

Есть книги, которые не читаешь нейтральным образом. Такое не-чтение никак не связывает тебя с ними. Например, я не читал ни «Гарри Поттера», ни «Властелина колец», и у меня нет никаких эмоций и комплексов по поводу того, что я знаю о важности этих текстов для современной массовой культуры. Я с этими книгами нахожусь, скажем так, в нейтральной модальности, они для меня не существуют точно так же, как и я для них.

Но есть книги, не-чтение которых связывает с ними негативной зависимостью. Когнитивный и эмоциональный фон этого «не» составляет какую-то важную компоненту твоей читательской идентичности. Например, я так и не прочел «Дон Кихота», но читал много разного об этой книге, и у меня образовалось некое предзнание о ней, которое мешает решиться на ее чтение. Я пребываю в своего рода подвешенном состоянии еще не читавшего, но уже знакомого с чем-то общеизвестным в содержании этого романа, и эту подвешенность труднее всего преодолеть. Некоторые книги из негативного списка остались мною не дочитанными. Здесь имеет место ничем не оправданная расконцентрация читательского внимания.

Так, например, я дочитал джойсовского «Улисса» только до того момента, где язык начинает сам собой управлять и где нарративная логика текста сменяется паралогикой разбегающихся в разные стороны языковых тропинок. Мне показалось, что я понял прием, и мне стало скучно следить за его самоповторяющимся развертыванием. Точно так же мне стало неинтересно после какого-то момента читать Пелевина и Сорокина, поскольку я уже представляю себе их приемы, меня перестала трогать формальная сторона их писательской манеры удивлять читателя. С возрастом понимаешь читательский аскетизм бандита-семинариста из «Коломбы» Проспера Мериме, в походной сумке которого вместе с порохом и табаком находилась всего одна книга — «Записки о гальской войне» Юлия Цезаря. Так выглядит монодиета настоящего читателя.

Дэн Браун

«Код да Винчи»

Это было в 2000-е, когда все бредили книгами — кто Коэльо, кто Пелевиным. Самые психически здоровые, как теперь понятно, — «Гарри Поттером». Но была отдельная разновидность — те, кто бредил Дэном Брауном и вдобавок проповедовал, что именно так детективы об истории и искусстве надо впредь писать (увы, многие последовали этому лозунгу). Ребенок м.н.с. истфака МГУ, прочитавшая Умберто Эко где-то сразу после Александра Дюма, классе в шестом-восьмом, я относилась к этой истерике скептически. Но решила вкусить. Я ж искусствовед! А тут про Леонардо!

Открываю «Код да Винчи». Ну, приорат Сиона — допустим. Убийца-альбинос в Лувре выкладывает мертвое тело куратора в красивую позу — ладно, у нас тоже иногда бывают такие мысли. Главный герой пытается расшифровать криптограмму, но не выходит — мужчине простительно. Но вот появляется главная героиня, и она моя тезка, Софи! И профессия у нее классная — криптограф, дешифратор. Может все-таки хорошая книжка? Однако затем на протяжении десятка глав они пытаются открыть кодовый замок на дедушкиной шкатулке. Наконец, Софи осеняет, что дедушка-куратор закодировал замок ее именем, но «Sophie» не подходит. Целую главу эта криптографка напряженно размышляет, и до нее доходит, что имя еще пишется как «Sofia».

Все можно простить этой книге — масонов, ребенка Марии Магдалины от Иисуса, рептилоидов. Но не того, что женщина по имени Софи, внучка куратора Лувра (а родители ее наверняка были м.н.с. в Сорбонне) не знает 634 вариантов написания своего имени всеми мировыми алфавитами! Я, ее тезка, уже к семи годам могла написать это имя тремя видами древнеегипетской иероглифики, кандзи и катаканой. А она с латиницей в 18 страниц справиться не может! Плюнула и выкинула книжку.

Петер Хандке

«Уроки горы Сен-Виктуар»

Чтение очень сильно связано с тревогой. В детстве-юности ее механизмы еще работают с перебоями, и чтение означает что-то другое, что-то тотальное, где как раз тревоге не так много места — в том смысле, что чтение наносит самые сильные раны разными способами, и именно тревога пока не так укоренена в буквах, как это обычно случается у тех, кто из читателей впоследствии становится писателем. Часто мучительные отношения с собственными текстами наносят вред и общению с любыми словами в целом. Чужие книги могут как очень сильно спасать, перезапускать что-то в собственных механизмах письма, так и разрушать той самой тревогой некоторых обязательств по отношению к важным, восхищающим текстам, к тем, которые что-то сообщают твоим собственным.

На самом деле, не дочитать книгу в какой-то момент становится почти что обязанностью того, кто с книгами находится в многолетних и профессиональных отношениях. Тревога незавершенности, часто возникающая у очень плодотворных читателей, уступает место тревоге незавершенности собственного текста. И тот факт, что человек начинает забрасывать некоторые книги, совершенно не имеет отношения к качеству книги. Гораздо важнее ситуация, в которой та или иная книга не была дочитана. Вероятно, окажись она в другом раскладе реальности, ее участь была бы иной. То есть я имею в виду некоторое тотальное несовпадение текста, его предназначения и конкретного момента из жизни конкретного читателя. Я откладываю практически любую книгу в периоды — назовем его так — опустошения.

Ответ на вопрос о заброшенных книгах как будто подразумевает некую сенсацию в конце: вот я, К. М., не дочитала, не знаю, «Одиссею». Таких сенсаций я, вероятно, не устрою и даже довольно сильно затрудняюсь назвать что-то уникальное недочитанное. Но поскольку буквально в данный момент, отвечая на вопрос, я отвлеклась от проверки верстки одного нового журнала, где есть текст, автор которого замечает, что забросил «Уроки горы Сен-Виктуар» Петера Хандке, и поскольку я сама когда-то не дочитала именно эту книгу как раз в период довольно сильного опустошения, а также поскольку я очень люблю совпадения, то пусть в конце моего ответа будут «Уроки горы Сен-Виктуар» Петера Хандке. Всячески и безусловно, кстати, рекомендую его эссеистику.

Борис Пастернак

«Доктор Живаго»

Я как раз собиралась признаться, что до сих пор не прочитала «Доктора Живаго». Каждый год думала: ну все, пора уже. Но все время было как-то не до него. И вот недавно увидела в интервью, что один хороший музыкант как раз сейчас его читает, и подумала: кажется, это знак, потому что у меня как раз появилось окно для этой книги.

И тоже как по заказу у меня была запланирована прогулка по букинистическим магазинам, и там я нашла «Доктора Живаго» в красивом советском издании. В тот же день открыла его с огромным уважением и даже некоторым трепетом. Казалось, сейчас начнется важный читательский опыт. Но как же он тяжело пошел! Прямо мучительно. Вспомнились слова Ахматовой: «Это плохой роман, но великая книга».

Часто говорят, что у Пастернака прекрасны описания природы, но слабее сюжет, диалоги, сама романная ткань. И я подумала: а разве не за все это мы любим книги? Не только за масштаб идей и исторический контекст, но и за живое удовольствие от чтения? В итоге я пока отложила «Доктора Живаго» (после второй главы). Возможно, просто не пришло его время. А может быть, оно уже прошло, ведь у книг тоже есть свой момент.

Я вообще верю, что книга приходит к человеку тогда, когда он готов ее услышать. Есть произведения, которые нужно было прочитать в двадцать, а какие-то — еще в семь. До некоторых нужно дорасти. Но заставлять себя читать только потому, что книга считается великой, точно не стоит. Это я, как человек, который всю жизнь работает с книгами, ответственно заявляю.

Жорж Санд

«Спиридион»

Вообще-то книги лучше дочитывать до конца. А уж если переводчик берется переводить книгу, ему точно лучше дочитать ее до конца, а то мало ли что его там встретит на последних страницах? Может, после этого и переводить не захочется. Но в моей практике был случай, когда я — о ужас! — начала переводить книгу, до конца ее не дочитав. И, что еще ужаснее, до сих пор в этом не сильно раскаиваюсь. Дело было так: американская коллега попросила меня уточнить, в каком году вышел русский перевод романа Жорж Санд «Спиридион». Поскольку Жорж Санд в России в XIX веке была писательницей культовой (хотя в ту пору так, конечно, не говорили), мы обе были уверены, что такой перевод был, просто надо поискать его дату. Как писали в старинных романах, каково же было мое удивление, когда выяснилось, что на русском этот роман не существует. Хотя в России его читали очень внимательно, им зачитывался юный Герцен, под его влиянием Лермонтов выбрал из Библии эпиграф к поэме «Мцыри», а молодой профессор-филолог Владимир Сергеевич Печерин вообще из-за чтения «Спиридиона» радикально переменил судьбу и сделался католическим монахом.

Почему «Спиридиона» не перевели, в целом понятно: это роман глубоко религиозный, но религия там вовсе не догматическая, поэтому в России XIX века он казался чересчур вольнодумным (хотя Жорж Санд пересматривала догмы не православия, а католицизма). А в ХХ веке в России советской сама по себе религиозная тематика была не ко двору. В общем, стало понятно, что переводить роман нужно и что он идеально подходит для той серии издательства «Текст», где выпускаются неизданные произведения классиков. И я начала «Спиридиона» читать. А надо сказать, что роман уникальный: в нем нет ни единого женского персонажа, в нем нет любовной интриги, героев волнуют только богословские и философские вопросы. При этом устроен он как роман тайн, загадки множатся на каждой странице, и очень хочется узнать, чем же все это кончится. И вот тут, прочтя примерно две трети книги, я и приняла нетривиальное решение: все равно ведь понятно, что переводить я ее буду; стиль повествования мне понятен, а тот факт, что я не знаю, чем дело кончится, но хочу узнать, будет меня только вдохновлять и подстегивать во время работы. И я начала работать, не дочитав роман до конца. Но больше я так не поступала. И другим не советую.

Роберт Музиль

«Человек без свойств»

В истории с романом Музиля «Человек без свойств» меня всегда восхищала начальная точка работы над текстом. В 1913 году Роберт Музиль, венский библиотекарь, впал в депрессию и был глубоко истощен психологически; на работе он получил отпуск в шесть недель, а потом продлил его еще на полгода. В этом отдыхе он, помимо прочего, делает заметки, которые потом станут одним из фундаментов великого модернистского романа — например, он зарисовал квартал в Вене, в котором потом поселил своего главного героя Ульриха.

Не знаю, что меня завораживает больше — возможность полугодового отпуска из-за депрессии, способность не забыть о сделанных давно заметках или эпический масштаб самой книги, в которую Музиль, по всей видимости, спрессовал все свои ощущения от Австро-Венгрии и ее упадка. Она неизменная участница почти любого списка самых великих романов XX века вместе с другими книгами, которые все знают, но мало кто читал, — романами «Улисс», «Берлин, Александерплац» и эпопеей Пруста.

Но с «Человеком без свойств» у меня ни разу не получилось пробиться за первые 100 страниц; модернистская проза Музиля то убаюкивает, то запутывает, то заставляет тебя по несколько раз перечитывать одну и ту же фразу. И, несмотря на мой интерес к теме, к этому смутному времени перед Первой мировой и вообще любовь к снообразному фикшену, победить Музиля мне пока что не удалось. Не уверен, что и получится в будущем, но уверен, что буду пытаться еще не раз.