«Наши аниматоры мне руки за него не подадут»: Леонид Шмельков — о фатальных шарах «Непокоя» и феномене синего пса Андрея

— Почему «Непокой»?

— Это слово как-то сразу возникло, а потом я уже просто привык к нему. Мне кажется, оно похоже на мой фильм. «Тревожность» для названия не подходит, а «Непокой» — слово немного необычное, но всем понятное. Мне важно, чтобы название еще по звучанию мне самому нравилось. Когда детей или домашних животных называешь, тебе ведь важно, чтобы их имена тебе было приятно произносить.

— У слов есть цвета?

— Да! У Юрия Коваля есть роман «Суер-Выер», и там в одной главе герои спорят, какого рода буквы. «Ю» — мужского, «А» — женского, «О» — среднего, «Ы» — среднего, сильно склоняющегося к мужскому, «У» — женского с намеком. Мне вот такие игры очень близки. Внутри меня живут цвета, поэтому и слова, и звуки, и люди имеют свои цвета.

— Слово «непокой» какого цвета?

— Вот такого, как в фильме — серо-розового. Я вообще всегда сначала пытаюсь понять, какого цвета у меня фильм, и только после того, как я это понимаю, он начинает проявляться. «Непокой» — это розовый, желтый и серо-зеленый цвета.

— Почему у героев такие странные имена — Яша и Бернар?

— Я всегда очень долго выбираю имена для персонажей и иногда стараюсь специально уходить от русских имен, потому что за ними стоит определенный контекст. Россия — сложная страна, и многие вещи могут происходить только в ней. А когда ты хочешь рассказать более универсальную историю, которая может произойти где угодно, контекст мешает. С русскими именами во мне прямо какой-то Гоголь просыпается. Если вы приходите в гости и узнаёте, что человека за столом зовут Чиполлино, вы очень долго будете отвыкать, что он не луковка. Поэтому в «Непокое» у меня такой интернационал: есть еврейское имя, немецкое имя, русское имя. А хозяйку отеля вообще зовут Мадам.

— А почему Бога у вас зовут Валера?

— Ну, это не Бог. Это — Валера.

— А кто он?

— Сложно объяснить. У вас так было, что все про кого-то постоянно говорят, а когда спрашиваешь, кто это, тебе отвечают: «Ну как же, это Валера! Ты что, не знаешь?» И ты, хоть никогда Валеру в глаза не видел, уже и сам живешь с мыслями: а что об этом Валера скажет, а как он к этому отнесется? В общем, это какой-то внесценический персонаж, которого в твоей жизни нет, но ты из-за него все время беспокоишься.

— Когда в фильме появилась музыка Сергея Курёхина?

— Она возникла еще до фильма. Часто я заранее знаю музыку, которую буду использовать в кино. Когда я только думал про будущий фильм, у меня в голове звучал Рахманинов. А на день рождения жена мне подарила билеты в Консерваторию, и я услышал Курёхина в симфоническом исполнении. Играл оркестр под управлением Алексея Айги. Мне очень захотелось поработать с этой музыкой. В итоге мы всего две композиции купили для фильма — «Лето» из альбома «Воробьиная оратория» и «Scientific Section» из альбома «Popular Science». Причем использовали не студийную запись, а именно живое исполнение в Большом зале Консерватории.

— Вы говорили в интервью, что на «Непокой» вас вдохновил рассказ Кортасара «Захваченный дом», но в титрах Кортасара нет. Какое он имеет отношение к фильму?

— Мы сейчас живем в мире, где ты постоянно должен какие-то референсы приводить. Знаете, как говорят: вы застряли в лифте с продюсером, у вас есть 5 минут, чтобы объяснить гениальность вашего проекта. И вот придумываешь какую-нибудь хлесткую формулу, типа «Непокой» — это как если бы Дэвид Линч снял «День сурка». А потом она к фильму прилипает намертво.

Но с Кортасаром связь несколько сложнее. Мне действительно нравился этот рассказ, и я думал, что я его экранизирую. Я же был короткометражным режиссером, у нас в анимации можно всю жизнь прожить, делая только короткометражные фильмы. Обычно так все и делают, если что. Один раз я даже с этим рассказом подавался, но конкурс не выиграл. «Захваченный дом» похож на мое ощущение от 2010-х, когда социальное пространство сужается, ты теряешь комнаты в своем доме одну за одной, и все это постепенно происходит. Эмоционально этот рассказ близок к тому, что я делал в «Непокое». Но это, конечно, совсем не экранизация Кортасара.

— Действие «Непокоя» происходит в отеле «Роза», и критики уже вспомнили миллион кинематографических отелей — от «Сияния» до «Гранд-отеля „Будапешт“». Что из этого всего имеет отношение к вашему фильму?

— Да, в кино до фига отелей, я и сам их все знаю. По-моему, это уже просто жанр. Если взять литературу, то там отелей еще больше. У Агаты Кристи, например. А если взять истории, действие которых происходит в замкнутом пространстве, замкнутом мире, то мы устанем перечислять авторов.

— Мы с моим коллегой, критиком Василием Степановым, обсуждали, что «Роза» в «Непокое» отсылает не столько к Кубрику, сколько к модернистской литературе. Куда-то к «Волшебной горе» Томаса Манна или к «Прошлым летом в Мариенбаде» Алена Роб-Грийе.

— Мне одна студентка тоже про «Волшебную гору» говорила. Но тут я должен признаться в том, что я ее не читал.

— Куда едут Яша и Бернар, перед тем как застрять в отеле «Роза»?

— Кажется, я вырезал, что Яша в самом начале разговаривает с мамой. В первом варианте сценария герои ехали что-то подписывать, чтобы вступить в наследство. Но это немного уводило историю в сторону. Потому что мне был важен образ большой дороги, с которой они съехали. Важно было, чтобы, перемещаясь, условно говоря, из Москвы в Петербург, они вдруг оказались не пойми где и не могли оттуда выбраться. Это как в фильме «Быть Джоном Малковичем»: если помните, там есть полуэтаж. Или в «Гарри Поттере» — платформа 9¾. Ты шел из пункта A в пункт B и почему-то оказался в пункте Q.

— Вы говорили продюсерам, что «Непокой» — это как если бы Дэвид Линч снимал «День сурка». А Линча вы любите?

— Мне показалось, что в «Непокое» у вас линчевская атмосфера как-то причудливо соединилась с атмосферой русской дачи.

В общем, это чем-то похоже на внутреннюю эмиграцию. Когда ты попадаешь в какое-то такое пространство вне времени, огораживаешь себе какое-то место и пытаешься делать вид, что снаружи ничего не существует. Ради того, чтобы кукуху свою сберечь.

Дача для меня — это какое-то специальное пространство, она обязательно со щелями, там все кривое-косое. Почему-то важно постоянно ее ремонтировать, подправлять. Нельзя взять и снести, построив на ее месте новенький загородный дом. Это будет уже не дача. Такое мистическое почти место. Но конкретно в «Непокое» мы с художниками пытались еще найти определенный баланс советского с несоветским. Я говорил: а можно вот сюда что-нибудь такое старосоветское впендюрить, какое-нибудь кресло, которое все мы любим, у нас у всех оно было? Но чтобы вдруг за ним обязательно висел какой-то корейский плакат. Чтобы это кресло, эти дачные советские образы не вызывали ностальгии. Ничего плохого про ностальгию сказать не хочу, просто в этом фильме она не нужна.

— «Непокой» — ваш первый полнометражный фильм. Сколько лет вы его делали?

— Мы подали заявку в Фонд кино в конце 2019-го года, и в начале 2020-го нам ее одобрили. Но случился ковид, мы какое-то время не могли даже на студию ходить и нормально начали работать только в 2021-м. А монтаж я закончил ровно два года назад. В общем, «Непокой» мы делали три с половиной года.

— Полнометражная авторская анимация — это дорого?

— Деньги немного не моя зона ответственности. Мы получили от Фонда кино порядка 1 млн долларов. У нас был офис и 10 сотрудников, и какое-то время мы работали практически фултайм, изредка отвлекаясь на какие-то срочные заказы. А последний год заканчивали уже впятером.

— Миллион долларов для полнометражного мультфильма — это много или мало?

— Мне кажется, немного. Когда-то давно я с Борей Хлебниковым говорил и услышал от него сумму среднего бюджета российского авторского кино — 2 млн долларов. Когда я придумал, что фильм будет снят почти целиком в технике ротоскопа, то есть покадровой обрисовки видео, то я в том числе думал о деньгах, что это точно дешевле, чем снимать обычное кино на кинокамеру. При этом у меня здесь намного больше возможностей. Я использую снятое видео, перерисовываю и при этом добавляю туда что хочу. Могу героев в любое место отправить, от Воронежа до Нью-Йорка, какие-то абсурдные штуки могу делать. Но потом оказалось, что эта техника очень сильно завязана на нескольких очень талантливых аниматоров, которые ею владеют, и без них такой фильм снять невозможно.

Вообще, мне повезло, что в 2019 году Фонд кино объявил конкурс именно на такие проекты — авторского полнометражного кино. До этого мне большие студии предлагали снимать полный метр, но говорили: «Давай сказку», «Давай для детей» или «Давай с нашими персонажами». Я отказывался, потому что полнометражная анимация — это многолетняя работа, а время нашей жизни все-таки ограничено. Когда появилась возможность снять авторское высокохудожественное кино, я подумал: «Во, это мое!» Но надо было подаваться через 10 дней. И я за эти 10 дней написал 50–60 страниц сценария — как итог всех моих размышлений о своем будущем фильме.

— «Непокой» в итоге снят в технике ротоскопа, и главного героя, Яшу, сыграли вы. Можно сказать, что Яша — это вы?

— Нет. Мы просто технически не смогли взять актера на эту роль. У нас слишком много сцен с Яшей, и артисту постоянно пришлось бы приезжать на студию. Конечно, Яша — это часть меня, как и все мои герои. Но в фильме он был для меня таким персонажем-проводником в этот странный мир. Себя я больше ассоциирую с Мадам. Мне кажется, что я похож на нее.

— То есть вы такой же эксцентрик?

— Не настолько, конечно. Но да, я люблю хулиганить и провоцировать.

— Критики обычно теряются, когда их просят назвать лучшие эротические сцены в российском кино, потому что у российских режиссеров секс выходит чаще всего каким-то неловким. Я, наверное, буду теперь называть «Непокой», потому что эротическая сцена у вас очень здорово сделана, никакой привычной неловкости там нет. Насколько для вас важна чувственность в анимации?

Вот где, по-моему, настоящий абсурд.

Чувственность в кино мне очень важна. Я вообще очень сентиментальный человек, плачу в кино постоянно. Причем иногда над тупыми фильмами. Или над какими-то роликами с тюленями. Но если говорить про эротическую чувственность, то исторически почему-то так сложилось, что у нас в анимации женское тело и секс — это табу. И вообще на удивление много каких-то дурацких негласных запретов. Я студентам иногда даю специально такие задания — например, сделайте раскадровку с пистолетом. Сюжет произвольный, а главное, чтобы в кадре были пистолет и убийство. И все такие: «А-а-а-а-а, нет!» Никто не может нарисовать убийство. То же самое с женским телом. Говорю: делайте все что угодно, но чтобы в кадре была плотская любовь, какая вам нравится. И некоторые отказываются, просто не могут к этой теме подойти.

Что у персонажей нет эмоций. Что они не должны говорить. И так далее. Моя студентка назвала это «внутренней анимационной полицией». Потому что, наслушавшись всех этих псевдоправил, люди начинают самих себя ограничивать. Когда я преподавал, то моей главной задачей было из этого студентов как-то вытащить. Сказать, что ты свободен, а все эти консервы — они в твоей голове.

— Что символизируют розовые кролики, откуда они взялись?

— Мне кажется, эти кролики — они про вину, про что-то, что настигает тебя из прошлого. Там, в прошлом, ты где-то виноват, там произошло что-то не то. И появляется розовый кролик. Для меня в «Непокое» есть внутренняя рифма кроликов с бегунами. Бегуны — это внешние силы, что бы ты ни делал, они рано или поздно придут и разрушат всё, что ты любишь. А кролики тебя изнутри съедают. Они непокоят тебя. И получается, что ты зажат между двух этих стихий: одна — внешняя, а другая — внутренняя.

— А что значат номера на бильярдных шарах?

— Риту, постоялицу отеля, тошнит бильярдными шариками, и номер шара — это номер комнаты, жилец которой вскоре исчезнет. Как в «Спортлото». Мне очень важно было, что это случай, какая-то рандомная штука. Потому что в жизни ты никогда не знаешь, кто следующий.

— Насколько для вас важна расшифровка тех символов и образов, которые вы создаете в кино? Например, с вашей короткометражкой «Очень одинокий петух» сразу понятно, что это чистый сюрреализм, там смыслы искать не надо. Это такая хармсовская традиция, которая в российской анимации, например, получила развитие у Татарского в «Пластилиновой вороне». А в «Непокое» совершенно другая история — тут зрители будут ерзать в кресле, пытаясь найти какую-то логику. Для вас было важно создать это чувство тревоги?

— Кстати, из первых отзывов, которые до меня доносятся, мне больше нравится, как девочки воспринимают кино. Понятно, что выборка у меня ограниченная, но пока статистически они меньше напрягаются, и для них это больше про флоу. А парни ищут смыслы.

Наш мозг постоянно ищет какие-то связи, особенно там, где их нет. Я еще у Даниэля Канемана в свое время прочел, что человек так устроен: если он не может найти логическую связь, то начинает злиться. Ты чувствуешь, что есть какая-то связь, и не можешь ее уловить. Помните, был такой фильм — «Игра разума» с Расселом Кроу, где чувак всю жизнь искал код, зашифрованный в газетных статьях, которого там не было. Иногда мне кажется, что многие люди занимаются тем же самым.

Когда я писал сценарий, то для себя сформулировал, что у меня будет «сонная драматургия». Когда во сне у тебя вдруг появляется твоя одноклассница, которая говорит, что нам надо ехать, потому что просрочены какие-то документы. И ты едешь, какие-то еще персонажи там появляются, а потом просыпаешься и думаешь: «Что вообще это было?» Хотя во сне было все логично.

Сны во многом показывают нам то, как устроена наша жизнь. Это же мы превращаем всё в связные истории, но в самой жизни, в ее течении никаких историй нет. Есть просто бесконечный поток событий, иногда совершенно не связанных друг с другом. И в этом есть скрытое драматургическое противоречие: ты вроде бы привносишь смысл, когда пишешь историю, а на самом деле ты крадешь у жизни ее природу тем, что привносишь в нее какой-то свой смысл.

— Приходят ли вам какие-то образы во сне?

— Что вы такое с улицы принесли в «Непокой»?

— Ну, вот я вижу будку какую-нибудь и понимаю, что она из нашего фильма. Я еще не знаю, в какой сцене и как, но знаю, что она точно должна там быть.

— Некоторое время я занимался проблемами людей с аутизмом, когда был продюсером фильма «Антон тут рядом» и потом принимал участие в открытии одноименного центра. Я обратил внимание, что в том мире абсурда, который вы создаете на экране, есть аутичные черты. Например, это любование красивыми словами. Или монолог про розовую машинку и черный автобус.

— В связи с тем же псом Андреем мне постоянно пишут об аутизме, так что я уже привык. Ну, может, я странненький. Со стороны, конечно, виднее.

— В России очень сильная школа взрослой авторской анимации. Почему, как вам кажется, она не стала индустрией, у нас не вырос свой Adult Swim и «Пол-литровая мышь» в России не родилась? Почему короткометражная авторская анимация так осталась в фестивальном загоне, а индустрия — это коммерческая детско-семейная анимация?

Я помню, когда были популярны «Смешарики», то все пытались сделать что-то похожее: кубики, шмубики, какие-то треугольнички. Все друг у друга тырили, думая, что это единственный способ стать успешным. Тогда же вышли первые серии «Маши и Медведя», и мне один хороший продюсер говорил, что проект обречен на провал, потому что там нету шариков. Я на всю жизнь это запомнил.

Они все время воюют старую войну, полагаются на свой расчет. Вот сейчас они у ИИ спрашивают, как стать популярными.

— Кто из аниматоров сегодня вас вдохновляет?

— Вас не удивляет, что с вашим признанием, международными наградами и почти 20-летним опытом работы «Непокой» продается сегодня зрителям как полный метр «от создателя пса Андрея»?

— Конечно, в том, что «Непокой» продается через Андрея, есть некоторый диссонанс. Меня это даже немного ранило сначала. Но у нас такая профессия, что про нас мало кто знает. Даже самого успешного режиссера из мира авторской анимации, не считая Норштейна, мало кто знает в лицо.

— Пес Андрей еще же и появился только после «Непокоя»?

— Да, я снял полнометражный фильм и остался без работы. Из преподавания ушел, коммерческие проекты перестали приходить. У меня же как было всю жизнь? Я в молодости в школе работал компьютерным техником: компьютер чиню, а вечером могу посидеть и порисовать что-то. Потом был дизайнером и веб-сайты делал, а вечером мог что-то порисовать. Дочка родилась, я стал работать на коммерческом сериале, а вечером, когда дочка заснет, рисовал мультик. В общем, я всегда должен был какие-то часы выгрызать из своей жизни, чтобы заниматься своим искусством. Но потом мое искусство вроде как стало успешным, мне навручали медальки, и вот я уже вроде бы всем доказал, что то, чем я занимаюсь, кому-то нужно. А все равно сижу без денег и не знаю, чем кормить детей и как платить алименты.

А еще мне коллеги говорят: ты снял такой заумный и сложный авторский фильм, ты не понимаешь, что людям нравится. А я знаю, что это неправда. И я придумал пса Андрея. Мне, конечно, сначала было ужасно жалко, что я, такой типа «большой художник», должен делать эту ерунду. Хотя на самом деле я ее очень люблю — эту ерунду! Я люблю шутить, люблю делать всякие «андрейки», как я их называю. В общем, в итоге даже некоторый перебор с успехом получился. Я на такое не рассчитывал.

— Люди, которые записывают тиктоки на ваши ролики про Андрея и вдохновляются его позитивом, как посмотрят «Непокой»? Не травмируются?

— Я думаю, что это даже хорошо и важно, чтобы люди увидели, что один и тот же человек может и снимать «Непокой», и делать сериал про пса Андрея. В них есть что-то общее, потому что каким бы тревожным ни был «Непокой», в нем все равно есть и любовь, и юмор.

— Критики пишут, что фильм передает ощущение многих людей от нашего времени, чувство безысходности и тупика. Так что больше соответствует духу времени — мрачный «Непокой» или позитивный Андрей? Или Андрей на самом деле живет в мире «Непокоя», просто не знает об этом?

— Андрей — это мой ответ на эту тревогу. Когда происходит что-то нехорошее и тревожное, новости одна другой мрачнее, ты не можешь найти себе место и думаешь: «Окей, я не могу сейчас с этим ничего поделать, блин. Пойду цветок себе куплю».

А еще мне кажется, что ролики про Андрея так залетели, потому что, видимо, нас всех чуть-чуть недохвалили в детстве. Нам же всем хочется, чтобы, когда мы помыли посуду, кто-то нам сказал: «Блин, ты так офигенно помыл посуду, ты такой молодец! Вообще! Она такая чистая, круто!» А мы почему-то привыкли друг друга, наоборот, осуждать и обесценивать. Например, когда я только начал делать пса Андрея, мне товарищи говорили: «Ну, это, наверное, будет не очень популярный продукт». Почему?

— Пес Андрей приносит какие-то деньги?

— Да, я с этого живу, у меня никаких других денег и нет.

— Как вы его монетизируете?

— Ну, во-первых, ко мне приходят бренды, и я делаю им ролики в моем стиле. Необязательно, кстати, с Андреем. А во-вторых, люди просят меня сделать поздравления, например, с днем рождения своим близким. Если бы я был бесконечным человеком, то мог бы каждый день такие заказы выполнять. Оказывается, столько людей хотят поздравить других людей с помощью моих роликов. Это просто бесконечное количество людей! И очень трогательно читать то, что они про своих близких пишут, как они их любят.

Автор: Константин Шавловский