«Экопроза», «экофикшен», «письмо о природе» — эти термины прочно вошли в наш обиход. Писательница Дарья Трайден разбирается, что стоит за популярностью «зеленых» книг: искренняя любовь к природе, эскапизм или очередной рыночный тренд, который скоро устареет?
Дарья Трайден
Писательница (романы «Грибные места» и «Снежные дни сквозь года»), ведет канал «Разговор о деревьях»
Несколько лет назад в нашем обиходе появились термины «экофикшен», «экопроза», «письмо о природе» и другие. Сегодня регулярно выходят новые книги о птицах, деревьях и мхах. В писательских школах продолжают запускаться тематические курсы. Мы явно развили вкус к текстам, не сосредоточенным на одном лишь человеке. И технологии, стремительно развиваясь, не убивают тиражи «зеленых» книг. При этом большинство из нас продолжают жить в городах, в которых жилые кварталы растут как на дрожжах и теснятся друг к другу. Без аллей, бульваров, парков и скверов — километровые застройки грозятся, что никакую связь с природой нам на самом деле не установить. Возможно, читая о больших ивах, медведях и коростелях, мы всего-навсего обращаемся к более взрослой версии истории о Гарри Поттере, то есть воображаем себе мир, которого на самом деле не существует?
Конечно, изредка прочитанное и реальное совпадают. В конце концов, у Оливии Лэнг действительно есть домик с садом в британском графстве Саффолк, и Эми Липтрот взаправду живет на Оркнейских островах, и Кио Маклир рассматривала и слушала птиц у настоящих озер Канады. Однако это всё исключения, которые заметны как раз в силу своей редкости. Мы обращаем внимание на эти тексты не потому, что они рассказывают о знакомом нам мире, а потому, что они предлагают чудо: восстанавливают исчезающие жизненные уклады, рисуют нетронутые величественные пейзажи, обещают спасение в соединении с природой, которого нам, читателям, в большинстве своем не достичь.
Популярность книг о природе, которая наступила несколько лет назад и все еще не на пике, — это часть больших тенденций, связанных с памятью о пандемийном карантине, а также реакцией на нестабильность современного мира. Но действительно ли мы любим читать о растениях, зверях и земле? Или наше внимание вскоре переключится на что-то другое — роботов, океан, черные дыры, пособия по эффективной уборке?
Экописьмо — это бренд, под которым продают широкий набор текстов, связанных с природой.
Кто-то использует термин более строго, но чаще употребление именно рыночное — это ярлык, который помогает поместить продукт в определенную нишу. И хорошо, когда к ней прикованы взгляды, тогда книги действительно будут продаваться. Но что произойдет, когда хайп кончится? Продающий ярлык превратится в клеймо, отпугивающее читателей?
Так, например, уже произошло с автофикшеном. Сегодня его принято не только ругать, но даже просто пинать походя, без всяких объяснений. Тексты, основанные на личном опыте, а в остальном работающие с разными темами и при помощи разных приемов, сгребли в одну кучу, используя удобный ярлык. Сначала он двигал продажи вперед, а теперь стал волчьим билетом. Карл Уве Кнаусгор, Анни Эрно, Рейчел Каск, Оксана Васякина — есть целый ряд непохожих друг на друга авторов, использующих в своих романах автобиографический материал. При этом слезодавильных манипуляций (главного признака автофикшена, по мнению ряда критиков) ни у кого из перечисленных нет. Более того, существуют авторы, пишущие веселую автобиографическую прозу — например, Аня Фёдорова («Но это не точно») и Оля Осипова («Андеркавер»). Но для рынка (и среднего читателя) эти различия не важны. Слово «автофикшен» в аннотации гудит, как пожарная сирена, отпугивая честной народ.
Очень возможно, что это случится и с экописьмом — любой тренд достигает своего пика, после чего набивает оскомину. Задача трендов — возникать и умирать, непрерывно сменяться. Чем быстрее это происходит, тем лучше — так работает экономика внимания.
Популярность формирует потребность даже там, где ее прежде не было, поэтому сегодня все сложнее понять, что же мы на самом деле любим.
Самые известные писатели-садовники — это Эмили Дикинсон, Джейн Остин, Томас Гарди, Вита Сэквил-Уэст, Дерек Джармен. Этих писателей невозможно было свести до их места жительства не столько из-за того, как они писали, сколько из-за законов тогдашнего литературного мира — он не требовал коротких лейблов, исчерпывающих и прилипчивых ярлыков. Книги, взращенные рядом с садами или вересковыми пустошами, не назывались экопрозой. Тогда не составляли списков контента на все случаи жизни, и подборки-рекомендации не набрасывали на литературные произведения свой обездвиживающий аркан.
Открывая книгу, мы ждали многого и в то же время ничего конкретного. Мы знали, что жизнь идет медленно и что накопление определенного опыта требует времени. Мы давали знанию вызреть и относились к нему с должным вниманием.
Я живу в деревне и люблю заниматься садом, и именно поэтому популярность термина «экопроза» меня не радует. Книги, где природа представлена с вниманием, вообще-то сложно объединить в одну группу. Но термины «экопроза», «экофикшен», «письмо о природе» все же засасывают в себя, словно воронка, множество разных книг. Там, в этой воронке, они сталкиваются, смешиваются и в конечном счете идут ко дну.
Книги, написанные городскими жителями, которых чрезвычайная ситуация заставила посмотреть на деревья, траву и небо, — так, пожалуй, можно сформулировать расхожее представление об экопрозе.
Действительно, большая часть популярных книг о природе обращается к читателям как к неофитам: и «Путь через лес. О грибах и скорби» Лонг Литт Вун, и «Птицы, искусство, жизнь: год наблюдений» Кио Маклир рассказывают нам о грибах и птицах так, словно мы ничего об этом не знаем. И мы правда ничего об этом не знаем. Сами Лонг Литт Вун и Кио Маклир тоже не скрывают своего неофитства: писательницы обратились к природе недавно и вдруг, они пришли к ней в поисках прибежища и утешения.
Популярен и другой подход: ученый посвящает читателя в тайны природы, рассказывая сложное простым языком. Таковы, например, книги «Жизнь в пограничном слое. Естественная и культурная история мхов» Робин Уолл Киммерер и «Гриб на краю света: о возможности жизни на руинах капитализма» Анны Лёвенхаупт Цзин. Они и научны, и поэтичны. В них есть личное, а также всеобщее. Они не только предлагают знание о природе, но и формируют определенное эмоциональное состояние, дают надежду на будущее.
Таким образом, перед нами парадокс: мы в основном соединяемся с природой через книги, напоминающие асфальтированную тропу здоровья в городском лесопарке. Они ведут нас прямо, и нет необходимости задумываться о том, куда поставить ногу. Это стерильное и безопасное пространство.
Книг, которые были бы написаны вне этих двух подходов, меньше. И мы не знаем, как с ними обращаться: они могут не предлагать нам полезных нарративов, не раздавать душеспасительных, успокаивающих обещаний. Можно ли отнести к экофикшену «Бездны» Пилар Кинтаны, если действие этой книги разворачивается в городе, а природа представлена там в виде обширной, но внутридомовой растительности? А каков посыл «Обширных территорий» Симона Лопеса Трухильо? Должен ли герой помочь грибу распространяться и объединить весь мир в грибницу-сеть? Вроде бы это звучит как отличный вариант для установления всемирной справедливости, безопасности и гармонии... Почему же он, герой, против? А что хотела сказать Ольга Токарчук в романе «Веди свой плуг по костям мертвецов»? Охотников и прочих обидчиков флоры и фауны нужно убивать? Или убийства — это плохо? Казалось бы, именно ответы на эти вопросы должны помочь нам понять, экопроза перед нами или же нечто другое. Но что если никаких ответов нет?
Наслаждение несовместимо с редукцией. Опрощение и сужение изменяет произведение. Когда мы видим в тексте одну лишь «экопрозу» или «автофикшен», это значит, что мы смотрим лишь под ноги, на асфальт, проложенный для нас кем-то другим. Предлагаю сойти с проторенного пути и поискать книги, описывающие природу вне привычных приемов и сюжетных рамок.
Нужно позволить взгляду блуждать.
Кто-то живет в городе, наслаждаясь этим, а кого-то тянет к лесам и садам. Кто-то читает книги о природе, в которых мало что происходит, а кто-то находит их скучными. Так бывает, и каждому свое. В наших жизнях всегда было то, что не поддается ни моде, ни трендам, ни общественным установлениям. Некая постоянная внутренняя склонность, определенный мотив, который повторялся и повторялся, казалось бы, для нас одних. Так было веками и тысячелетиями, но теперь это меняется. Внешнее, судя по всему, набирает силу и одолевает нас. Мы больше не знаем, кто мы и чего хотим. Мы стали текучими, как и определяющие нас информационные потоки. Но что если мы все же сумеем опять читать так, чтобы книги меняли и определяли нас, а не скользили по касательной? И, вероятно, внимательное чтение книг о природе — агрессивной и беззащитной, величественной и неприметной, впечатляющей и простой, ни к чему не сводимой и разной — сможет в числе прочего помочь изменить положение вещей.