Из жизни насекомых, ouverture
Пойди к муравью, ленивец, посмотри на действия его, и будь мудрым
Прит. 6:6
Был человек, имя его Чарлз Прескотт Бэррис; и был человек этот порочен, нечестив и испорчен, и приближался ко злу. И жаждал человек этот любви и признания, и хотел он пойти тропой, проложенной Зворыкиным; и был день, когда был он близок к осуществлению своих надежд. Но большой ветер пришел от пустыни, и поглотил мечты его, и отборщики возвестили ему. И пришел к человеку этому Клуни в характерных усах и завербовал его правительственным ангелом смерти. Мечты начинают сбываться, и вот Бэррис уже имеет вдвое больше того, что он имел прежде - его шоу пользуются популярностью у неразборчивой публики, его навыки убийцы пользуются популярностью у правительства. И одной рукой Чак сеет зло, насаждая смерть и погибель; и другой рукой Чак сеет зло, насаждая омерзительный трэш; и сложно сказать, какая из этих рук уродливее. Короткие мгновения счастья расцвечивают серые будни безысходности яркими пятнами; печатная машинка методично стучит, педантично отмеряя сбивчивую жизнь. И всякое раскаяние заглушается бодренькой песенкой про 'If I had a hammer' - не стоит полагать ад далеким постскриптумом, не стоит цитировать Сартра; ад это мы сами, здесь и сейчас.
Режиссерский дебют Клуни удался на славу: изобретательные склейки скрепляют телевизионные истории и шпионские сюжеты; фрагменты программ, немые секундные камео Питта и Деймона и документальные воспоминания собираются вместе выцветшим гербарием, золотыми монетами в кошельке дьявола. И Рокуэлл показывает голую задницу зрителям, и зрители показывают задницу хорошим фильмам, и всем нам показывает задницу этот чертов мир. Впрочем, это лишь красивая рамка, изящно обрамляющая главное - блестящий сценарий великолепного Кауфмана, изощренно прикрывающего вечную проблематику мишурой цайтгайста; сценарий, привычно сотканный из виртуозного сумбура; сценарий, выражающий всю эту гребаную жизнь as is, без изъятий. И даже скатываясь в фарс, фильм Клуни остается натуральной трагедией, историей про экзистенциальный тупик, историей про трех стариков с заряженными пистолетами, историей про то, что победитель получает холодильник.
Принято считать, что альфа невозможна без омеги, свет без тьмы, добро без зла; и на каждый лом найдется деятель, вооруженный обрезом; и для каждой вещи есть кривое зеркало, жестоко отражающее эту вещь в самом неприглядном свете. Ловко замаскированные под байопик 'Признания' и есть то самое зеркало, что в картинках поясняет тезис про гниль и Датское королевство. В этой позиции есть что-то больное, и наблюдать ее до крайности тягостно, но такова жизнь - не миг между прошлым и будущим, но сдавленный хрип без-пяти-минут покойника; не пронзительный полет остывающего метеорита, но водопой обреченных на съедение антилоп. Все будет именно так, как быть должно; все будет именно так, другого не дано - каждый второй американец продаст близких за газонокосилку; каждый второй житель Сомали продаст все остальное Сомали за рабочий АКМ с кульком патронов. Пожалуй, феномен разумной жизни действительно здорово переоценен - дрянное человечество существует в электрическом сне наяву на правах скумбрии, попавшей в сети неведомого промысла. И промысел этот холодит пятки вечностью, и лучше всего пьяный сон, на прибрежном песке. Отпущенное время летит, всем хочется успеть соорудить что-то важное, но ничего важного нет, вот в чем штука. Сейчас мы живы, завтра мы сгинем, а что будет потом - черт его знает. Вернее всего, ничего хорошего.
И в этом мире жить невозможно, но больше жить негде; и бесцельное одиночество всякой судьбы рвет иллюзии в клочья лунным светом над Фирвальдштетским озером. Чак Бэррис рос не вверх, но вширь, бессмысленно заполняя бессмысленным собой бессмысленное жизненное пространство. Более этого, по вертикальной шкале измерения бытия он, пожалуй, даже деградировал - когда-то он мог стать Ди Маджо, теперь он всего лишь убийца и жалкий производитель телемусора. Впрочем, и те мечты есть собачья чушь; хорошо только там, где нас нет, а Рахель наутро всегда оказывается Леей. Для Ди Маджо все закончилось могилой Монро, для Бетховена глухотой и Хайлигенштадтским завещанием. Бренная жизнь беспощадна; рондо звучит погребальной песнью; и мерзнут малыши, и страшен им рассвет. Сэм давит неестественный смех, Бэррис давит надежды морщинами, а аудитория давит космос извечным вопросом: ну и что?
Ну и все, муравьям проще, у них амбиций не бывает.