Драки, Ельцин и любовь
Повесть Захара Прилепина 'Восьмерка' брала за душу главным образом тем, что каждого своего лихого персонажа она любила. До мельчайших подробностей расписывая наипримитивнейшие особенности своих персонажей, автор умудрялся сделать из отмороженных омоновцев, бандитов, женщин легкого поведения, своеобразных героев своего времени, заплутавших в любовной геометрии. Экранизация, снятая Алексеем Учителем, суха, безжизненна, и оставляет ощущение несвоевременности, которого повести удалось избежать. Если бы это была прямолинейная ода бандитским временам, аки условная 'Чужая', с целью заставить бывших Вованов и Сиплых довольно сказать: 'А норм, братан, помнишь ту лесопосадку, а?', то это было бы одно, но Учитель не был бы собой, если бы не снимал про любовь. И в попытке вывести эту линию на передний план теряется жесткое очарование оригинала, любовная агония трансформируется в любовную дистрофию, отмороженность из инструмента становится целью, персонажи становятся кукольными, превращая историю в заштатную оперетту.
Три мушкетера и ясноглазый Д'Артаньян, волею суровых реалий носящие форму ОМОНа, днем бьют бастующих рабочих местного завода, ночью бьют гвардейцев местного бандитского кардинала Буца, не бьют разве что друг друга (хотя, все приходит со временем). И молодой гасконец просто не может не полюбить легкомысленную подругу нижегородского Майкла Корлеоне, та не может не отвечать ему взаимностью, и потому Монтекки будут избивать Капулетти около клубов, те будут в них стрелять, справлять нужду на машину, приближая неотвратимый финал, в котором третий лишний традиционно должен уйти, чтобы не мешать. Скомканность сценария, весьма вольно обращающегося с первоисточником,, приводит к тому, что центральных персонажей воспринимаешь как некую однородную массу, из которой показываются то руки, то ноги в каратистских прыжках. Они должны быть личностями, а у Учителя превращаются в короткостриженных особей, а-ля 'Молодой, Балагур, Батя, Шпала', банально избивающих всё вокруг, то ли от скуки, то ли из природного недостатка мозга. И драма исчезает. Внутренний надрыв каждого из них теперь сводится к поиску очередной живой груши для тренировки кулаков, и на этом фоне терзания героев бусловского 'Бумера' кажутся трагедией масштабов Еврипида. Сценарист Александр Миндадзе - личность крайне неординарная, человек с особым складом ума, умеющий доносить до зрителя необычные истории, внезапно оказался так же близок к проблематике прилепинской повести, насколько сам Учитель близок к жанру боевика. И дело даже не в побуквенном сравнении с книгой, а в том, что фильм даже сам по себе ничего собой не представляет, его персонажи мертвы, начиная со стартовых сцен, серьезность курьезна, любовь уродлива, а демонстрация излома времени ограничивается изломанными в драке костями, да уставшим новогодним Борисом Николаевичем по телевизору.
И если уход от первоисточника, повлекший за собой полное обезличивание истории, можно оправдать авторским видением, то ответственность за разорванный на куски ритм повествования, абсолютно дрянной местами монтаж, бросающийся в глаза с первой же сцены драки около клуба, буриданово метание между разными полюсами проблематики, лежит исключительно на режиссере. И тем контрастнее с проваленными, с технической точки зрения сценами, смотрится великолепно отснятый марафон четверки друзей по безликой темноте, тем контрастнее на фоне обезличенных главных лиц фильма смотрится фактурный и сложный бандитский герой Артура Смольянинова, тем контрастнее на фоне общей напускной серьезности выглядит персонаж Зловещего Киллера, каждый раз комедийно появляющегося едва ли не с фанфарами и фейерверками. И в этих контрастах теряется фильм, нет ощущения сопереживания, нет чувства того, что Алексею Учителю обязательно нужно было выговориться, своими руками дать истории одного писателя жизнь на экране, как это было с 'Географом,...' Александра Велединского, например. Не про драки должна быть эта история, а про людей.
4 из 10