На Западном робофронте без перемен
Если бы я когда-нибудь решила защитить научную работу по истории анимации, одной из интересных тем мог бы стать образ робота. Кажется, на этом материале можно написать не одну кандидатскую, а заодно несколько докторских.
Ещё в 1963 году в Японии появились анимационные сериалы «Астробой» Осаму Тэдзуки и «Железный человек № 28» по манге Мицутэру Ёкоямы. Затем были «Мазингер Зет», «Гандам» и бесконечное количество механических героев, спасавших и уничтожавших человечество.
Но особенно мне интересны произведения, в которых робот перестаёт быть просто техническим устройством или боевой машиной и становится самостоятельным персонажем со своим внутренним миром.
Вспомните замечательного робота-садовника из «Небесного замка Лапута» Хаяо Миядзаки (1986). Огромная машина, способная разрушать целые города, бережно ухаживает за растениями и маленькими животными. Спустя годы появляются «Мечты о роботе», где история дружбы и расставания рассказана вообще без диалогов, а ещё существует целый анимационный альманах «Любовь, смерть и роботы», исследующий самые разные отношения человека с технологиями.
И это лишь небольшая часть огромной фильмографии механических существ, наделённых вполне человеческими качествами.
На таком фоне особенно (не)интересно посмотреть «Железного гиганта» Брэда Бёрда, который регулярно встречался мне в подборках лучших анимационных фильмов.
Признаюсь, именно высокие места в рейтингах и стали главной причиной моего знакомства с картиной. Хотелось понять, чем она заслужила такую любовь зрителей и критиков.
Сюжет основан на книге британского поэта Теда Хьюза «Железный человек», опубликованной ещё в 1968 году. Поэтому сама идея дружбы ребёнка с огромным металлическим существом появилась задолго до мультфильма.
Бёрд переносит историю в Америку пятидесятых и добавляет ей политический контекст: страх перед ядерной войной, антикоммунистическую паранойю, военные технологии и представление о том, что всё неизвестное непременно представляет угрозу.
Получается вполне понятная антивоенная притча о свободе выбора и человечности, которая совершенно не обязательно зависит от биологического происхождения.
Проблема в том, что сама эта мысль мне кажется слишком знакомой.
Большой и страшный снаружи, но добрый внутри. Созданный для разрушения, но выбирающий заботу. Машина, которая оказывается человечнее людей. Всё это замечательные идеи, однако к 1999 году они уже неоднократно появлялись в литературе, кинематографе и анимации.
Конечно, художественное произведение не обязано каждый раз изобретать новую философскую концепцию. Важно и то, как именно автор рассказывает историю. Но здесь я тоже не обнаружила ничего интересного.
Визуально фильм представляет собой сочетание традиционной двухмерной рисованной анимации и компьютерной графики. Сам Гигант создан в 3D, но его изображение специально стилизовано под рисованное окружение.
Для конца девяностых это было интересное техническое решение. Художникам удалось довольно органично вписать огромную компьютерную модель в плоскостной мир персонажей и декораций.
Сама стилистика отсылает к американской массовой культуре пятидесятых: характерная архитектура, автомобили, комиксы, бытовые интерьеры. Всё аккуратно, профессионально и последовательно.
Но, на мой взгляд, это скорее качественно выполненная американская студийная анимация своего времени, чем самостоятельное визуальное высказывание. В ней легко узнаётся художественный язык, близкий классической школе Disney, и гораздо труднее обнаружить какие-то неожиданные пластические или композиционные решения.
Особенно если сравнивать с тем, как Миядзаки использует образ робота в «Лапуте». Там мне достаточно нескольких сцен, чтобы почувствовать одновременно мощь, одиночество и удивительную нежность механического существа. Причём всё это передаётся визуальными средствами.
В «Железном гиганте» аналогичная идея значительно подробнее проговаривается через диалоги и сюжетные ситуации.
Возможно, здесь стоит учитывать историческую дистанцию. Для американской семейной анимации конца девяностых фильм действительно был примечательным: без музыкальных номеров, с серьёзной антивоенной темой и непривычно драматичным повествованием.
Мне кажется важным разделять историческое значение и зрительский опыт. Визуальный язык «Железного гиганта» кажется мне типичным для американской студийной анимации, а нарратив и вовсе заржавел уже на момент выхода мультфильма в девяносто девятом.