Добро пожаловать в Бухару, путник
Две книги Леонида Соловьева про то бедного и странствующего, то принимаемого при самых влиятельных дворах легендарного пройдоху и хитреца, «Возмутитель спокойствия» и «Очарованный Принц», сейчас, видимо, незаслуженно забыты. А ведь по своим художественным достоинствам и искрометной ироничности они вполне могут стоять вровень с «Тилем Уленшпигелем» Шарля де Костера. Потому что у обоих героев миссии практически идентичные — являться своеобразными Робин Гудами, притом разя не материальным оружием, а метким словцом и остроумными иносказаниями. И вряд ли такое менее действенно, ведь стоит вспомнить известное изречение о том, что приравнивается к хранению опасного холодного оружия...
Разумеется, фильм, да еще при таком коротком хронометраже, не способен передать всю перчинку и накал «Возмутителя спокойствия», экранизацией которого он является, всю прихотливую вязь изысканных сюжетных построений, соперничающих в своей непостижимости и одновременно гармоничности с восточными арабесками. Урезана роль рябого шпиона, точно так же как и линия ростовщика, не совсем подробно раскрыты отношения героя с его четвероногим и мохнатым, симпатичным и няшным другом, и много что еще. Но несмотря на черно-белое исполнение, яркая, живописная, пульсирующая, неуемная стихия народной жизни иллюстрируется на диво. Со всеми ее узористыми коврами и затейливыми тюбетейками, нарядной архитектурой и уютными садами, простыми людьми, изнуренными и изможденными, но зато и праздновать умеющими вовсю, тупым эмиром, черствым ростовщиком, чопорным мудрецом, корыстными и хищными представителями знати.
Сочными тонами немечен характер каждого из участников действа. Хрестоматийная сцена про то, что «а там либо я умру, либо эмир, либо ишак» представляет такой насыщенный спектр переживаний на смуглых, зачастую потных лицах слушателей! Восторг, заинтригованность, растерянность, непринужденность. И изумительная догадка про незнакомца... На своем надежном ишаке едет тот странник и по городским улицам, и мнится, по изгибам человеческих душ. Сыпя язвительными подковырками и жгучими эпиграммами, роняя актуальные намеки и отточенные экивоки, пряча под халатами чрезмерной хвалы в адрес власть предержащих умную метафоричность, а искренность препоясывая кушаком саркастичной пародийности... но и романтичность тоже у него в репертуаре фигурирует.
Как-то в фильм сумела прокрасться даже пикантность. Ночные ухаживания за Гюльджан, гротескность сластолюбия и похоти эмира, особенно в той сцене, где девушка и её любимый двусмысленными фразами высмеивают властелина у того в собственном гареме. И если главный герой тут самая острая специя, то сама Гюльджан — пряность самая душистая.
Аромат экзотики, разумеется, только оттеняет тут нечто вневременное и ко всем странам применимое. Здешний плут и избавитель, как и Тиль, архетипический персонаж-трикстер, и в то же время крайне индивидуален, а истории и анекдоты о нем, разрозненные и нередко противоречащие друг другу, сплавились тут в крайне непосредственное и выдержанное повествование. Все вокруг одного имени, от него трепещут все, только одни от страха и гнева, исходя желчью, а другие — от желания скорее встретиться с ним и приветствовать. И имя его — Ходжа Насреддин.