Тёмная версия «Девочки со спичками», способная удивить и дать пищу для размышлений
Эта андеграундная и визуально очень «независимая» анимация по уровню цинизма, гротеска и ультранасилия выделяется даже на фоне относительно свободного от цензуры OVA-бума 80–90-х.
Манера рисовки оригинальна и явно стилизована под ретро — то ли под старинные афиши, то ли под театральные плакаты. По ощущению это что-то довоенное и уходящее корнями в японский фольклор. Скорее это даже не анимация в привычном смысле, а череда выразительных, эмоционально заряженных кадров-картин; их содержание не просто вызывающее, а порой откровенно жестокое и провоцирующее. И если для визуального насилия ещё можно подобрать аналоги, то в психологическом насилии это аниме способно побороться за звание чемпиона.
При буквальном просмотре вне всякого контекста аниме может показаться банальной чернухой про то, как «дружный коллектив» цирка уродов измывается над невинной девочкой. Если в происходящем попытаться нащупать хоть какой-то смысл, то он может быть не столько в стремлении вызвать отвращение само по себе, сколько в том, чтобы заставить почувствовать ту же незащищённость и безвыходность, в которой живёт Мидори. При таком чтении это, можно сказать, хрестоматийная траектория падения, которая не щадит ни своих героев, ни зрителей. Она по определению не предполагает спасения, а пережившим это путешествие в лучшем случае достаётся какая-то версия безумия в собственном аду.
Уже в силу своей природы это совершенно точно не развлекательный контент. Однако это, возможно, один из самых честных способов поговорить о сложном и не предлагать простых решений там, где их не может быть.
Если же попытаться копнуть чуть глубже, на уровень архетипа, то «Девочка-камелия» (буквальный перевод оригинального названия: «Подпольные проекционные драматические картинки: Девочка-камелия») оказывается узнаваемым японским архетипом городской массовой культуры 1920–30-х годов: бедная девочка-сирота, торгующая цветами камелии, выброшена в жестокий мир, но сохраняет невинность и вызывает сочувствие. Он вырос из мелодрам уличного театра картинок камисибай (кстати, возможно, стиль анимации этого аниме — не только следствие малого бюджета, но и стилизация под этот театр) и опирается на двойственную символику цветка камелии (красота, быстротечность, смерть, «падение»). Мне этот образ показался невероятно созвучным «Девочке со спичками» Андерсена, что вряд ли является совпадением, учитывая сильный интерес Японии к западной культуре в конце XIX — начале XX века.
Если вы не знакомы или позабыли канву сказки Ханса Кристиана Андерсена «Девочка со спичками», напомню. Буквально это грустная история о бедной девочке, которая в канун Нового года боится вернуться домой, потому что отец побьёт её за нераспроданный товар. Замерзая на улице, она зажигает спички одну за другой; каждая вспышка даёт ей краткое тёплое видение, а в финале она умирает. В христианском контексте это сентиментальная история о невинном страдании, которое получает награду в загробной жизни: смерть девочки подана не как ужас, а как освобождение и переход в лучший мир. Мораль сказки двойственна: читатель должен проникнуться состраданием и не оставаться равнодушным к нищете, страданию и горю; но одновременно сказка утешает — страдание невинных не напрасно, награда ждёт их «на небесах».
Тут же все аспекты архетипа идут значительно дальше. Мир не просто безразличен и несправедлив — он тотально развращён и жесток. Страдания не ведут к искуплению, смыслу или награде. Видения и грёзы — не убаюкивающее утешение, а ловушка, ведущая к изоляции и контролю. Смерть — просто данность. Вместо морали — тотальный нигилизм.
Следующий уровень — попытаться понять: это просто выкручивание архетипа ради выкручивания или в этом есть смысл? Если это не просто «анти-история» без утешения, а изображение мира, где зло — данность, а невинность обречена, то произведение можно прочитать как социальную сатиру. Оно не изобретает уродство, а показывает его как вытесненное в изнанку реальности: похоть, насилие, тщеславие, жажда власти и другие низменные желания никуда не деваются только потому, что «приличная» часть общества предпочитает делать вид, что их нет. Для героини на этом уровне, как и на предыдущих, это по-прежнему спуск в ад. Но для зрителя этот ад — уже не где-то там, в пространстве метафоры, а часть собственной реальности. Достаточно поддаться соблазну — и ты уже в нём, сам его подпитываешь.
Под этим уровнем наверняка есть ещё, но дальнейшее погружение без знания тёмной стороны японского фольклора уже вряд ли возможно. Лично я попробовал зацепиться за образы ёкаев из пролога и пару озвучиваемых временных меток, но конкретики найти не удалось. Вероятно, это собирательные образы из исторического контекста, но срез настолько тёмный, что вникать в него не хочется. Да и без него история как далеко не самое приятное, но самостоятельное авторское высказывание определенно работает и оставляет сильное послевкусие.
Резюмируя: при просмотре этого аниме складывается впечатление, что всего за 50 минут оно умудряется последовательно пройтись по всем возможным табу, а первым впечатлением от просмотра лично у меня было: «Это что вообще было и зачем я это посмотрел?!». Но если дать истории шанс и начать в неё осознанно копать, то она оказывается далеко не так проста, как может показаться, и уж точно значительно глубже и объёмней, чем классическая ультражесть времён расцвета OVA. Даже без знания крайне специфических аспектов японского культурного кода её можно читать как развитие концепции «Девочки со спичками» Андерсена. Если европейская версия сказки останавливается на краю бездны, даря героине покой, а читателю — катарсис и иллюзию того, что мир не настолько несправедлив и циничен, как может показаться, то эта версия сказки рушит эту иллюзию и прямо говорит: да вот нет, мир именно такой, как есть, и все эти декларируемые добродетели далеко не настолько универсальны и общечеловечны, как о них принято думать.
Что касается оценки, она здесь напрямую зависит от оптики. Это не развлекательный продукт, и вне контекста его легко принять за эпатаж ради эпатажа. Для тех, кто знает этот специфический срез японской культуры, он может раскрыться как многослойное авторское высказывание. Но даже если не идти дальше прочтения тёмной версии «Девочки со спичками», история работает — и работает как высказывание, имеющее право быть.
8 из 10