Образ и подобие
Взгляни на человека. Как обезьяна является пародией на племя людское, разве не является сам человек пародией на Бога? Человек подражает Ему, как ребёнок подражает взрослому или, вернее, как обезьяна копирует чужие действия, не понимая их смысла. Но что плохого в этих попытках изменить себя, превзойти свою природу?
Преувеличенная гротескная манера уэйловских первых двух фильмов о Франкенштейне почти пародировала ту мысль, которую проворковывает Мэри Шелли: «У книги очень высокоморальный посыл – человек не должен хотеть становиться богом». Экзальтированная игра актёров, комическая подоплёка почти каждого эпизода – это всё то, что заставляет во время просмотра этих лент слегка пощёлкивать пальцами в ритме заглавной мелодии «Семейки Адамс».
В третьем фильме бесконечной юниверсаловской франшизы, последнем, где Борис Карлофф сыграл Монстра, сменился режиссёр, а равно с ним и манера съёмки. Ломанные колючие тени в пустых пространствах заставляют визуально искать в них калигаревское искажение. Люди, застывшие тёмной толпой под зонтами, которые скрывают их лица, создают ощущение толпы будущих убийц, мрачно ожидающей наследника проклятого замка. Роуланд Ли с самого начала отказался от сатирической составляющей и приступил к созданию каноничного готического ужастика.
Насколько ему это удалось, иной вопрос. Одной из главных составляющих готической тайны является то, что ты не знаешь, что же ожидает юных и невинных обитателей в стенах мрачной обители. Создавать предощущение тайны там, где зритель в курсе всех перипетий предыдущего сюжета, это та смелость, которой не только не взять город, но даже маленькую деревушку. При том, что атмосфера создаётся Ли на ура: персонаж Игорь – выживший после повешения грабитель могил, сыгранный ещё одной легендой чёрно-белых ужастиков Беллой Лугошей, вызывает настолько противоречивые чувства от сострадания до омерзения, что мгновенно займёт в будущем одну из самых ключевых ниш в франкенвселенной; перманентные судилища горожан, которые со страхом и скрытой ненавистью наблюдают за вновь ожившим замком, превращаются в полный тревоги фон истории.
Но фильм Ли больше поражает не тем, что в нём наличествует, а пустотами. Совершенно очевидно, что не хватает эпизода, когда Монстр приходит к сынишке нового хозяина замка. Об этом эпизоде рассказывает сам мальчик холодеющему от страха отцу, понимающему, что Монстр, которого он оживил по завету предков, выходит из под контроля. Должно быть, этот эпизод вспоминает сам Монстр, когда смотрит на невесть как оказавшуюся в его логове книгу сказок. Но самого момента, где бы мы могли увидеть, как чудовище душою становится человеком, нет.
Ещё хуже обстоит дело с идеями. Они разбросаны как галька на берегу, но столь же бессистемно. Игорь говорит наследнику, что Монстр и Вульф Франкенштейн на самом деле братья, так как Генри Франкенштейн является «отцом» для обоих. Последователь дела отца, мучимый теми же комплексами, упоминает космическую супермолнию, которая оживила Монстра и именно такая молния принесла когда-то жизнь на Землю. Но эти семена не прорастают на плодотворной почве красивого визуального эксперимента. И, главное, в этом фильме, как и в других, где чудовище показано более открытым для добра и зла, чем человек, ты никогда не поймёшь, так в чём же беда, что человек подражает Богу.
Фаустовская жажда знаний стала путеводной звездой последней пары столетий. Слепая вера сменилась знанием (а глупцы с обеих сторон стали фанатично противопоставлять эти две максимы друг другу). В шестидесятых годах, когда прошла эйфория послевоенных лет, тема чудовища Франкенштейна снова стала актуальной в процессе споров об ответственности учёных за свои творения. И опять главная проблема – «что плохого в подражании», сводилась только к моральным устоявшимся нормам или к благу человечества.
Желание обладать кем-то, обладать крепче, чем это дают сексуальные связи, чем родственные, обладать настолько, что дать кому-то жизнь своими силами, не пользуясь данным изначально аппаратом полового размножения, - вот причина этой жажды создавать своих «человеков». Вызов Господу в этом не больший, чем у канючащего ребёнка, выпрашивающего у родителей щенка, с которым он будет себя вести ровно так же, как родители ведут себя с ним. Но сама канва всех историй о Монстре доктора Франкенштейна, не предполагает ответа на поставленный вначале вопрос: чем плохо подражание человека Господу? Разве человек не создан по подобию Его? Разве человеку не следует вычленить в себе и культивировать это божественное? Монстр, который в каждой серии этого растянутого на годы сериала, становится убийцей, не доказывает ничего – иные обстоятельства, иной мозг в его голове и он сам был бы иным.
Скорее, ответ можно найти, если отыскать божественную искру сострадания в самом себе и начать сочувствовать Чудовищу. Создав Монстра ни один из бесконечных «оживителей» не побеспокоился о создании для него своего мира, где Монстр органично вписался бы в окружающее. Примечательно, что Монстра отвергает не Господь, взревновавший к посягательству на Его функции, а люди, ксенофобно уверенные только в своём праве на это измерение. В мире богов и монстров, который предполагалось построить в «Невесте Франкенштейна», монстры никогда не смогли бы жить рядом с «богами».
Вывод напрашивается совсем иной, чем был озвучен в комичном разговоре между Мэри Шелли и Байроном. Дело не в том, что человек не должен подражать Господу (разве мы не обучаем обезьян речи? Разве мы не хотим, чтобы дети наши выросли?). Но если ты взял в руки резец Демиурга, ты не имеешь права останавливаться на полдороге, в своём подражании ты обязан идти до конца. Хотя бы из сострадания к сотворённым тобой.